Ликуя и скорбя - Федор Шахмагонов

Не устереглась. Кинулись однажды на торге два боярских холопа подхватить ее под руки, потому как мигнул на нее глазом Епифаний Коряев. Соседи, что на торге рядом стояли, отвернулись, страх с холопами схватываться, озверели на боярской службе, посекут стрелами, порубят саблями. Подхватили ее под руки, а она вырвала руки, схватила из за волосы и стукнула лбами. Оба холопа, омертвев, рухнули ей под ноги. Ой, худо пришлось бы и Матрене и Игнату Огороднику. Случилось мимо проезжать князю, видел он, как баба на торгу боярских холопов лбами стукнула и уложила наземь. Олег на стременах привстал, так это ему любезно показалось. Кинулись холопы боярина к Игнату, а князь заступил им дорогу. Плетью ожег двоих, другие — к боярину за спину.

— Ты что ж, Епифаний, моих   людей обижаешь? — спросил князь. — Такой бабе только воинов рожать, да не от тебя, от старого козла! Где муж твой, молодица? — спросил князь.

Игнат выступил вперед, сломав шапку, припал на колено.

Олег махнул рукой.

— Эк сморчок на такую красу!

Загоготали в рядах, радуясь, что князь обрезал при всех властного боярина. Натерпелись от Коряева.

Игнат озорно по сторонам стрельнул глазами и дерзнул ответить:

— Малое дерево в сук растет!

Тут и князь рассмеялся.

— Старайся, суковатый! Чтобы народила она мне десяток воинов, не то сук топором отсеку!

Посчастливилось в тот раз. А если не случилось бы князя? Да и боярин не забудет обиды, не дай бог с ним встретиться. Тяжко, горестно покидать обжитое, горестно уходить с земли, где родился, где отец с матерью похоронены, куда прародители пришли в незапамятные времена. Однако пора!

— Прощай, князь Олег! Не тебе Матрена воинов принесет! Будь проклят боярин Епифаний! И на него отыщется ордынский аркан! Прощай, земля рязанская, кровью   умытая,   ордынскими   копытами   истоптанная...

Оставил Игнат свой край в недобрый год, покидал черную, обугленную землю.

Похоже было, что тронулась в переселение вся рязанская земля. Дорога на Коломну забита обозами. Обычно княжьи дружинники отлавливали переселенцев. Ныне князь лишился дружины на Проне, сам, как заяц, отсиживается в лесу.

На реке Воже у бродов скопление людства. На ночь берег опоясался кострами. Сошлись у костра Игнат Огородник и кузнец Аполопица, тоже беженец из сгоревшего Переяславля.

Игнат вез добро на двух телегах, вел две коровы, теленка, овцу на развод. У Аполоницы всего-то одна повозка с кузнечным инструментом. С ним сынок лет пятнадцати, и больше никого. Ордынцы уволокли жену в полон лет пять тому назад.

Заварили полбу, Игнат выставил мед. Аполонице нечем угостить нового знакомца.

— Кузнец, а жил, гляди, как трудно!— заметил ему Игнат.— Бросал бы кузнечное дело. Московский князь дает огородникам землю.

Аполоница старше Игната, трудная жизнь раньше времени состарила. Копна волос на голове вся седая.

— Земля — это хорошо!— согласился Аполоница.— Дух от нее здоровый, силы прибавляет человеку. А вот скажи, как ты без кузнеца ее вспашешь, чем лес без кузнеца вырубишь? Как ее без кузнеца от ордынца оборонить?

— Кормиться надо, не накормил тебя князь Олег!

— Ему самому бы прокормиться,— снисходительно заметил Аполоница.— Ковал я его дружине мечи, делал каленые наконечники для стрел, плел кольчуги. Платить ни князю, ни дружинникам нечем, и их дотла обобрали грабежники. Каждый год, почитай, навещают рязанскую землю то поврозь, то вкупе, до тысячи и более... Имею слух, что в Москву собирают со всей земли рудознатцев, кузнецов и оружейников. Найдут дело мои руки... Не вечно Орду терпеть, а чтобы Орду скинуть, допреж нужно очень нам, кузнецам, поработать.

Из Коломны переселенцы шли потоком к Троицкой обители, что на пути в Переяславль на Клещином озере, а оттуда в непуганые края в Белоозеро, на Волжско-нов-городский торговый путь, оттуда дорога и на Устюжну в рудные края.

У врат монастыря огромное становище, переселенцы сошлись со всех волостей, в церкви не протолкнешься, стоят на паперти и на широкой лужайке перед церковью. Сергий говорил проповедь. Потрескивал воск на свечах, колебалось их пламя от дыхания множества паломников.

Голоса Сергий не возвышал, вел будто бы беседу задушевную, будто бы раздумье вслух, и весь в сомнениях.

Сергий сделал знак послушникам, что стояли у иконы. Послушники вынесли икону вперед и по знаку Сергия сняли с нее плат. Открылся образ Спаса. На ярко-зеленом, на яростно-зеленом поле золотой лик со златыми власами. Тонкий с трепещущими ноздрями нос, тонкие дуги бровей, подзелененные глаза, подзеленен-ные борода и усы. Удлиненное, изможденное лицо и презрительная, брезгливая улыбка.

— Бог сотворил сущее,— говорил Сергий, приблизившись к иконе,— создал одушевленного человека, разумный свой образ, человек же своим сознанием создает себе образ бога. Каково сознание, какова нравственность людей, таков и их бог. Перед вами, братья, друзья мои, Спас, господь наш, бог всесущий на храмовой иконе из Успенского собора во граде Владимире, коя была чудом спасена от огня Батыева нашествия. Перед этой иконой припадал на колени великий князь Всеволод Юрьевич, род которого стал гнездом всех князей Северной Руси, чья владычная рука держала Русь единой, великой и неодолимой для внешних супостатов. Всеволод воздвиг град Владимир над всеми городами русскими, над Киевом — матерью русских городов, над Новгородом — отцом русских городов. Со всех сторон света плыли по Клязьме в сей стольный град лодии, струги с торговыми гостями из моря Варяжского, из моря Персидского, из Сурожа, из Кафы, из фрягов. Копья его подпирали небо, а его огненные стрелы падали как молнии на врагов. При нем был Владимир богат, роскошен, несокрушим. И вот навел бог на нас народ немилостивый, народ лютый, народ, не щадящий красоты юношей, немощь старцев, младости детей. Воздвигли мы на себя ярость бога, разрушены божественные храмы, осквернены священные сосуды, потоптаны святыни, святители преданы мечу, тела монашеские брошены птицам, кровь отцов и братьев наших, словно вода, обильно напоила землю. Исчезло мужество князей и воевод наших, храбрецы наши, исполненные страха, обратились в бегство. А сколько их уведено в полон! Села наши поросли лесом. Смирилось величие наше, погибла красота наша. Богатство, труд, земля — все ныне достояние иноплеменных. Соседям нашим служили мы в поношение и стали предметом смеха врагов наших! За что же ярость бога, за что наложена на нас столь тяжелая епитимья, в чем грешны? Иные говорят, что прогневали мы бога враждой и жестокостью меж нами в нашей семье, поднялись князь на князя, дети Всеволода на братьев, внуки на дедов и отцов. Жестокость взяла верх над добротой, себялюбие над разумом. То велик грех, но стоит ли он столь тяжкого сокрушения? Не княжья вражда ввергла нас в пучину, а пучина разверзлась для княжьей вражды. В роскоши и в лености развратились сердца и отошли от бога, и не Спаса мы зрим на иконе великого Всеволода, а изможденного пороками, с зелеными обводами под очами, с улыбкой, пресыщенной развратом и тленом, успокоенного, опустошенного, не способного ни к усилию, ни к сражению, ни к борьбе. Как в зеркале отразил сей образ разум и нравственность враждующих и развращенных роскошью князей, кои положили Русь под ордынское копыто. Ныне мы молим бога о прощении нас, ищем его и тщимся постичь его силу. Если и можем вообразить скинию его в подобии распростертых облаков, то престол его есть небо, а сам сидящий на нем премного его более. Пядию он измерил небо, земля — подножие его. Длиною своей он покрывает и землю и небо, сила его простирается и на преисподнюю. Моря и бездны он налил единою горостью, от века изочтены им капли дождя, и изочтенным числом упадет роса...