Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

— К каким именно? Не припоминаю.

— Как же-с? Я тогда сказал, что сослуживцы о вас говорят: «Больно он высоко крылья стал забирать, зашибает воздуха-то много!»

Орловский мрачно уставился на него.

— И что же? Давайте понятнее и быстрее, товарищ Турков! Мы на ответственной службе.

— Именно-с, а теперь я и другое вам из народной мудрости скажу: своего не разбрасывай и чужого не захватывай!

— Это вы о екатерининских серьгах, которые я в Москве изъял у гаврилки Куки?

Турков нагло ему подмигнул.

— Так уж у самого Куки и забрали?

Орловский с интересом поглядел на него.

— А у вас об этом имеются более точные сведения?

— Слухом земля полнится, — с прежним нахальством сказал Турков. — О московских ваших делах не будем-с, упивайтесь ими на здоровье. А вот какой вопросик: у вас, кажись, проходил задержанный с оружием Захаров?

Вчера кирасирский полковник рассказал Орловскому, что налетчик в пенсне забрал у него фальшивый паспорт на фамилию Захарова, но не успел вернуть, так как затем началась схватка в зале ожидания, Вряд ли вопрос Туркова мог иметь отношение к тем событиям, но раз так легли карты, значит, от вчерашней пограничной истории и вообще от всего, связанного с фамилией Захарова, стоило открещиваться или хотя бы запутать разговор на эту тему.

— Сразу не могу сказать, — ответил Орловский.

— То мои замечания не припоминаете, то сразу не можете отвечать… Перетрудились на Москве?

Орловский остро взглянул на него и резко произнес:

— Турков, хватит ваньку валять! О Москве или о Питере будем говорить? Ты что, допрос мне устраиваешь?

— Ага-а, — протянул Турков, не собираясь в таком тоне дальше разговаривать, но и не думая уходить; потом решительно закинул ногу на ногу. — Норов-то скрыть не удается! Вот и Марусечка ваша с такой же амбицией. Я ее потому вашей и называю-с, что порода у вас одинаковая, не рабоче-крестьянская.

— Уже говорил вам, что я из разночинцев, и Маруся такого же происхождения. У нас в Совнаркоме, к вашему сведению, почти все такие, а товарищ Ленин даже из дворян.

— Ага, — нарочито с простецкой интонацией повторил рыжий, — это вы, Бронислав Иваныч, хорошо запомнили. Однако по некоторым вещам в памяти провалы наблюдаются. Так что подумайте-с все же как следует над поговоркой, что я сегодня привел. Народ не станет зря говорить.

— Непременно постараюсь усвоить народный опыт, Мирон Прохорович.

— Превосходно-с! Ежели действительно крепко примете это к сведению, мы с вами ой как дружно сможем вместе работать, действительно по-товарищески!

Взяточник, проходимец, демагог Турков явно намекал на возможность каких-то их выходящих за рамки службы отношений.

«Почему он на это отважился со мной, пользующимся известностью неподкупного комиссара? — подумал Орловский. — Что-то вынюхал, очевидно, случайно: или через своих знакомых в Москве, или от людей на советско-финской границе. Худшее, ежели заподозрил меня по вчерашнему инциденту! Паспорт Захарова могли в зале подобрать пограничники-чекисты и после опроса свидетелей установить, что именно этот Захаров и вел бой с бандитами, при этом командовал явно офицерами. Проверка же официального пути выдачи выездного паспорта Захарову обнаружила бы, что советские органы такового не выписывали. А после уточнения номеров паспортных бланков выяснилось бы, что бланк паспорта Захарова числился именно за комиссаром Орлинским. Руководивший же схваткой с налетчиками на границе Захаров совсем недавно был задержан патрулем с оружием и подлежал тюремному заключению, но был освобожден как психически больной человек при помощи того же Орлинского. Выходит, что комиссар Орлинский клепает фальшивые паспорта!»

Орловскому было опасно продолжать игру с Турковым, ибо невероятная ставка в этой рулетке могла стоить головы десяткам сподвижников резидента Орги.

Поэтому Орловский решил сменить тон, улыбнулся как можно дружелюбнее и проговорил:

— Какие мы с вами колючие, Мирон Прохорович! Вот и в прошлый раз начали спорить, а расстались все-таки на вполне дружеской ноте. Вижу, что и сегодня к этому идет. Действительно, чего нам делить?

Тот одобрительно усмехнулся и впервые за время их взаимоотношений перешел на «ты»:

— Фартовые намеки, значит, ты понял? Смекаешь, как наши подследственные выражаются?

— Даже больше, чем ты думаешь, — ответил Орловский и постарался в турковской манере подмигнуть ему.

— Полагаю, в ближайшее время можно не опасаться, что ты будешь из пыли вытаскивать это старье, давным-давно отработанные дела по сережкам и по следователям-взяточникам Кухаркину, Полте-ву, Прямокобыльскому?

— А мне, Мирон Прохорович, так и так по крайней занятости не до этого, честное партийное слово! Живи спокойно. — Орловский, стараясь завершить разговор на скользкую тему, начал перебирать бумаги на столе…

Глава третья

Поздним вечером этого дня постояльцы квартиры Орловского, помолившись, укладывались спать, когда во входную дверь черного хода постучали. Стук был осторожный, но не условный, как давали о себе знать являвшиеся к резиденту в крайних случаях агенты Орги. Однако вряд ли это были и представители власти, обыкновенно барабанившие хамским образом. Кого же принесло на ночь глядя, когда на улице небезопасно от бандитов и патрулей, придирчиво проверяющих документы?

Никто из посторонних не знал и не должен был знать, что у Орловского живет Мари Лисова и отлеживается раненый полковник. На случай неожиданного вторжения чекистов Орловский приготовился и сейчас дал команду. Они с Мари подхватили Захарина под руки и помогли ему дохромать к шкафу с львиными головками в дальней комнате. Отодвинули в нем заднюю стенку, сначала устроили полковника в потайной чулан, там же спряталась Мари.

Орловский наскоро собрал одежду гостей, бросил ее на свою постель, прикрыл накидкой. Погасив везде свет, вернулся в прихожую и прислушался к тому, что происходит на лестнице. Там было тихо, но вот настойчивый стук повторился. Если бы в квартире раньше не горел огонь, видный через окна на улице, можно было попросту не открывать: комиссар уголовной службы часто по работе не ночует дома. Склонялся к этому резидент и сейчас, думая, что посетитель за дверью вряд ли знает, где окна его квартиры, а если и заметил свет, можно в крайнем случае ему объяснить — мол, был с дамой и не мог ее компрометировать.

Однако человек на лестнице словно видел через дверь и читал его мысли, он еще раз постучал, потом глухо представился:

— Бронислав Иваныч, это я — Колотиков Иван Мокеич!

Узнав голос бывшего привратника комиссариата, Орловский зажег в прихожей свет и открыл дверь, приглашая того зайти.

Колотиков вошел в прихожую, сдернул картуз с седой головы, в большом смущении прижал его к груди под бородищу и залепетал:

— Бронислав Иваныч, простите Христа ради! Не обессудьте, что