Рулетка господина Орловского - Владимир Черкасов-Георгиевский

как все приграничье кишело поднятыми по тревоге красноармейцами. Вздохов срезал полковнику палку для опоры, и они двинулись через лес в сторону Петрограда. К обеду кое-как добрались до ближайшего городка, откуда на попутках вернулись к вечеру в Питер.

Захарин решил просить убежища у Орловского, потому что его адрес на крайний случай указала полковнику Мари, отдавая ему документы на всю офицерскую группу. Да и не было у Захарина в городе иного надежного укрытия. Перед попыткой ухода за границу он жил в случайных местах, часто ночевал на вокзалах, почему и попался однажды с оружием патрулю.

Когда Орловский на стук Вздохова открыл дверь, тот доложил:

— Господин полковник приказал обеспокоить вас, — и помог командиру войти в дверь.

Орловский подхватил раненого с другой стороны, они прошли в гостиную. и резидент крикнул Мари:

— Господин Захарин ранен!

Она выглянула из кухни и распорядилась:

— Давайте же его на диван!

Устроившись полусидя на диване, Владимир Петрович обратился к ним:

— Господа, ежели можно остаться у вас до утра, буду весьма признателен.

Мари подошла. склонилась над ним, рассматривая рану. и деловито указала:

— До утра? По вашему ранению, кирасир, здесь придется лазарет открывать по меньшей мере на неделю.

— Простите великодушно, спаси, Господи, — поблагодарил Захарин.

Штабс-капитан попытался откланяться:

— Весьма признателен! Рад оставить господина полковника в столь милых и совершенно надежных ручках!

— Это ка-ак понимать? — нарочито грозно воскликнула Мари. — Вы с чего это собрались лезть под пули патрульных? Как вас величать?

Вздохов представился.

— А я — Мари, это — Виктор Глебович, — показала она на Орловского, ловко освобождая раненого от одежды. — Сейчас справимся с Владимиром Петровичем и сядем ужинать.

Орловский спросил Вздохова:

— Что на границе случилось?

— Судя по всему, на зал ожидания налетела банда Гаврилы. В перестрелке с ней мы потеряли троих.

— Помогайте, господа, — позвала Мари.

Они стали стелить Захарину на диване в гостиной постель, потом — носить воду, чтобы помыть полковника, переодеть в чистое исподнее и перевязать сквозную рану.

Когда даже расчесанный на пробор Захарин оказался в свежей постели, он оперся спиной о взбитые подушки и напомнил Вздохову, у которого они вчера собирались дома:

— А как славно мы с господами офицерами после раздачи документов попили вина и спели.

Сидевший у дивана штабс-капитан сгорбил широкие плечи.

— Я более всех о Мише-прапорщике печалюсь: мальчишка еще, мы с ним из одной бригады.

— Что же вы вчера пели? — спросил Орловский, сидевший за столом, пока Мари носила из столовой приборы.

Полковник прикрыл глаза и тихо вывел:

А завтра, может, в эту пору Нас на пиках понесут И корнетскую рубашку Кровью алою зальют…

— Это чудесные стихи гвардейцев-кавалеристов, — задумчиво проговорил Орловский и обратился к Вздохову: — Вы какому роду оружия изволили служить?

— Полевая артиллерия.

— А я крепостной артиллерист! — Виктор Глебович весело глянул на Захарина. — Ну-с, полковник, в этом доме двое пушкарей никак не уступят вам с Мари!

— При чем здесь дама? — удивился кирасир.

— Госпожа Мари Лисова всю войну прошла…

— Вот как! — в один голос воскликнули Вздохов и Захарин, который добавил — Так Мари — это сама Мария Викентьевна Лисова, о гусарской удали которой легенды ходят?

В комнату со стопкой тарелок вошла Мари, успевшая услышать последние захаринские речи, и мужчины неловко замолчали.

— Осторожнее, господа! — шутливо воскликнула она, расставляя посуду на столе. — За любое оскорбительное для меня слово тут же могу п^эоткнуть дуэльной шпагой.

Они ужинали при свечах, подавая полковнику в постель; выпили за упокой души погибших сегодня офицеров.

Ночной город грозил красногвардейскими патрулями; на Гороховой в чекистском подвале вели к расстрельным стенкам соратников господ Орловского, Вздохова Захарина, госпожи Лисовой…

Двое артиллеристов и «гусарка», думая о своих однополчанах, не изменивших золотым погонам. будто на офицерской пирушке в стародавние времена. слушали оживившегося после вина гатчинского лейб-кирасира:

— Каким праздником для нас был каждый приезд нашего шефа полка. вдовствующей императрицы Марии Федоровны! А в день смотров на военном поле для нее устанавливался белый полотняный шатер, устланный коврами. В нем ставились мягкие кресла. Царица в коляске выезжала к полку в сопровождении придворной дамы. Наш командир встречал ее рапортом, и вороные дивной красоты тихой рысью везли экипаж вдоль полкового фронта…

Мари, сняв нагар со свечки, отчего та ярко вспыхнула, прервала:

— Я Марию Федоровну отлично помню на торжественных выездах: маленькая, худенькая, с перетянутой поясом талией, вся в темном и в старомодной черной шляпке, она сидела в коляске прямо, как девушка.

— Да-да — подтвердил Владимир Петрович, — а еще Мария Федоровна умела взглянуть на тебя с особой приветливостью, и каждому командиру эскадрона кивала неподражаемым движением.

Снова не утерпела Мари:

— Лучшая актриса, и та не сумела бы придать этому легкому жесту столько величественной фации.

Полковник продолжил:

— По этому кивку по эскадрону проносилось: «Здравия желаем, Ваше Императорское Величество!» Объехав фронт, царица возвращалась к своему шатру, где гайдуки помогали ей выйти из коляски. Туда карьером выдвигались от полка офицер-ординарец и штаб-трубач и начинался смотр. Все мы очень волновались и лезли из кожи вон, чтобы не ударите лицом в грязь. Каждый взводный офицер, да и простой солдат чувствовал, что если подкачает, то осрамит всех и навлечет на себя бурю негодования однополчан. Апофеозом же смотра была бешеная атака в сомкнутом строю прямо на шатер императрицы под громовое «ура» — захватывающее зрелище! В десяти шагах от шатра центр атакующей линии на полном ходу круто останавливался! Это вызывало самые восторженные похвалы Марии Федоровны, которая, еще раз всех поблагодарив, отпускала полк… У переезда, на границе поля, нас нагонял сияющий командир, кричавший своим кирасирам: «Спасибо, молодцы, за отличный смотр! Всем по бутылке пива от меня!» Богатый человек был командир!

…Горели свечи в старинной гостиной на когда-то аристократической Сергиевской улице. И только луна, выглядывающая из-за мглистых туч в эту еще одну проклятую петроградскую весну, оставалась неизменной.

На следующее утро в кабинет Орловского, с вызовом озираясь по сторонам, вошел Мирон Прохорович Турков с вопросом вместо приветствия:

— А чего это Марусечки вашей нынче здесь не наблюдается?

— Товарищ Лысцова занимала мой кабинет на время моей поездки в Москву. Теперь она будет размещаться вместе с другими делопроизводителями Почему это вас заботит и отчего Маруся «моя»? Чем вы недовольны? — с ответным напором проговорил Орловский, спиной опершийся на православную звезду на спинке кресла, чувствуя, что не зря спозаранку Турков закрутился, словно бес перед заутреней.

— Да так, — присев на стул перед столом, ответил Мирон Прохорович, щуря зоркие глаза под кустами бровей. — Может быть, оттого, что вспомнил наш последний