Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Из мемуаров Троцкого и его супруги, из статей, которые он публиковал в прессе, создается впечатление, что венские годы были самым спокойным периодом их жизни. В то же время мемуары ярко окрашены «последующим опытом», который нередко превращал дружеское и подчас сибаритское общение с австрийскими деятелями в серию обвинительных актов.

Особенно это касалось Р. Гильфердинга, с которым Троцкий познакомился в 1907 году в доме Карла Каутского. «Гильфердинг проходил тогда через высшую точку своей революционности, что не мешало ему питать ненависть к Розе Люксембург и пренебрежение к Карлу Либкнехту», — утверждал Троцкий в 1930 году. Отношения с Гильфердингом приняли «внешнюю форму близости». Они перешли на «ты», часто встречались в венских кафе, вели «социалистические разговоры». Во время одной из встреч Троцкий познакомился с лидером британских лейбористов Рамзеем Макдональдом, причем переводчиком был знаменитый Эдуард Бернштейн, которого ранее остро клеймили за «ревизию» учения Маркса и Энгельса.

Можно не сомневаться, что в то время Троцкий относился с пиететом к «китам» социал-демократии, хотя, следуя своей привычке, уже давно проявившейся в отношениях с Плехановым, был с ними на равных. Пройдут годы, и он представит свое тогдашнее настроение в ином виде: «Сейчас я не помню ни вопросов, ни ответов, так как они не были замечательны ничем, кроме своей банальности. Я мысленно спрашивал себя: кто из этих трех людей дальше отстоит от того, что я привык понимать под социализмом? — и затруднялся ответом».[277]

Международные миссии. Софийский съезд

В первые годы новой эмиграции Троцкий часто выступал на собраниях социал-демократических организаций Австро-Венгрии, Германии, Франции. В конце 1907 года он совершил первый лекционный тур, выступая перед русскими эмигрантами и студентами с рефератами «Судьбы русской революции. (К современному политическому моменту)» и «Капитализм и социализм. (Социально-революционные перспективы)». Вспоминая содержание этих выступлений, Троцкий писал, что первый реферат доказывал, что перспектива русской революции как перманентной подтверждена опытом 1905 года, а второй связывал русскую революцию с мировой.[278] Иначе говоря, оба реферата содержали пропаганду новой концепции революции, разработанной Троцким.

В следующие годы лекционные туры стали проводиться реже, так как Троцкий был до предела занят другими делами, но иногда (обычно раз в год) он не отказывал себе в удовольствии совершить подуделовую, полуразвлекательную поездку. О них можно судить по сохранившейся корреспонденции супругов. В начале декабря 1911 года Лев писал Наталье из Лозанны, что на следующий день едет в Цюрих, 18 декабря будет выступать в Дортмунде, затем в Льеже, Брюсселе и, наконец, Париже. «Устал очень от рефератов и бесконечной смены лиц, и бесконечных разговоров». В письмах звучали интонации молодого, влюбленного мужчины, отнюдь не стесняющегося своих желаний, а, наоборот, гордящегося ими. Он писал Наталье, что думает о ней «с замиранием сердца, с истомой в теле — в коленях и напряжением выше. Хочется отсюда протянуть к тебе, изогнуть, и пригнуть, и войти…».[279]

Письма давали любопытные представления о быте эпохи, даже о том, что написать с дороги было нелегко. «Нужно наполнить ручку чернилами, а для этого нужно промыть ее. Опять откладываешь с часу на час. А в вечерних и ночных caf6 Парижа требовать письмен[ные] принадлежности, когда все сидят, тесно прижавши локти к туловищу (от тесноты) — дело безнадежное».[280]

Наталья, впрочем, подчас считала, что у мужа в поездках возникали отнюдь не деловые контакты. Когда письма приходили реже, она впадала в меланхолию и не скрывала этого. В апреле 1913 года в ее письме Льву прорвались такие строки: «Знаешь, я иногда прихожу домой и… и ищу с тихой тоской твоего письма… Все мне не верится, что нет его…»[281] Иногда Наталья давала выход неопределенному, но, видимо, обоснованному чувству ревности. Она ощущала, что у него есть другие женщины, и это ее страшило. В августе 1913 года она писала: «Спрашиваю себя, за что, зачем и говорю себе: все, все разбито». «Никогда, никогда это у него не пройдет, никогда».[282] Но меланхолия у молодой любящей женщины таяла, возвращалась тяга к любимому и звучали другие интонации: «Милый, родной мой, пожалуйста, приезжай в воскресенье в полдень, хочу видеть тебя, Левоночек, видеть, видеть…»[283] Иногда Лев получал и детские каракули: «Милый папа, как тебе живется? Как твое здоровье? Прошу тебя, чтобы ты скорее приехал. Целую тебя. Левик». И в качестве приложения — детский рисунок «Охота в Африке».[284]

В следующие годы Троцкий продолжал участвовать в европейском социалистическом движении. Он поддерживал связь с находившимся в Брюсселе информационно-координационным органом II Интернационала — Международным социалистическим бюро (МСБ), с его председателем бельгийским социал-демократом Эмилем Вандервельде и секретарем МСБ Камиллем Гюйсмансом. По поручению МСБ Лев выполнял «представительские» поручения, которые в ряде случаев выходили за рамки намеченной миссии.

Ряд лет руководство Интернационала добивалось восстановления единства социалистического движения в отдельных странах. Наряду с громадной Россией, где в 1906 году было достигнуто формальное единство социал-демократов, хотя фактически существовали две враждебные фракции, страной, где раскол социал-демократии был открытым, являлась Болгария. Там, как уже упоминалось, действовали две Социал-демократические партии, получившие полуофициальные названия «тесных» и «широких».[285]

В 1910 году Троцкий согласился поехать в столицу Болгарии Софию на съезд партии «тесных» социалистов, чтобы попытаться убедить ее руководителей начать переговоры об объединении с «широкими». Он считал, что в случае успеха в Болгарии сможет более эффективно пропагандировать свою модель объединения российской социал-демократии.

Однако болгарская «командировка» была обречена на неудачу из-за нежелания лидеров «тесных социалистов» Димитра Благоева, Георгия Киркова, Басила Коларова идти на восстановление единства.

Руководители партии, проявляя должный пиетет по отношению к руководству Интернационала, приняли Троцкого внешне приветливо. Он выступил на съезде с докладом «Русская революция»,[286] а затем произнес речь на ту же тему в саду Рабочего дома (клуба «тесносоциалистической» партии) перед жителями болгарской столицы.[287] Оратор утверждал, что за последние годы на мировой арене не было ни одного события, на которое не легла бы печать русской революции. Он ссылался как на события на Ближнем Востоке (прежде всего так называемую «младотурецкую революцию», которая вначале рассматривалась как пролог модернизации Турции и мирного воссоединения болгарского народа, часть которого оставалась под властью Османской империи), так и на события в Западной Европе (в частности, на усиление влияния социал-демократии в Германии и борьбу за всеобщее избирательное право в Австро-Венгрии). Он в очередной раз разъяснял концепцию перманентной революции, опираясь на сходство условийв России и Балканских странах. Источники не дают почти никакой информации, какие действия предпринимал Троцкий во исполнение своей основной миссии — способствовать восстановлению единства болгарского социалистического движения. Можно, однако, не сомневаться, что он беседовал по этому вопросу как с руководителями «тесняков», так и с лидерами «широких социалистов» — Янко Сакызовым, Петром Джидровым и другими.