Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Троцкий был отнюдь не единственным, кому удался побег. Вслед за ним из ссылки бежал Парвус, с которым был возобновлен контакт, правда, теперь на иных началах, чем ранее. Парвус уже не был учителем, а Троцкий — внимательным учеником. Оба являлись известными социал-демократами. Парвус к тому же стал человеком богатым. Он занялся изданием на немецком языке брошюры «Туда и обратно». Троцкий решил написать к этому изданию предисловие. Но предисловие разрослось и превратилось в книгу, в которую были инкорпорированы воспоминания о побеге и ряд статей о революции. Еще четче проводились в этой работе идеи перманентной революции.[269]

Материально Троцкие жили скромно. И он сам, и Наталья никогда не конкретизировали в воспоминаниях вопроса о своем достатке. Но все же встречаются упоминания, что иногда поступали сносные гонорары, главным образом из немецких изданий, а позже из газеты «Киевская мысль». Иногда же приходилось отдавать под залог домашние вещи.[270]

В начале эмиграции, когда поддерживались близкие отношения с Парвусом, он оказывал Троцкому материальную помощь. Подчас супруги позволяли себе путешествия и отдых. Они могли нанять няню (поначалу Лева оставался в Петербурге у родных, а в октябре 1907 года Наталья побывала у них и возвратилась с ребенком).

Позже, когда отношения с Парвусом стали охладевать, материальное положение Троцкого ухудшилось. В 1912 году денежную помощь на лечение (у него была грыжа, и потребовалась операция) оказал Аксельрод. В том же 1912-м у Льва Давидовича побывали родители. Отец дал какую-то денежную сумму для оплаты новых медицинских расходов.[271] Но все же основной статьей доходов была политическая публицистика.

В 1907 году Троцкий участвовал в Штутгартском конгрессе II Интернационала. Здесь он встретился с болгаро-румынским социалистическим деятелем Крыстю Раковским, с которым познакомился в 1903 году в Париже, а затем продолжал встречаться в Швейцарии.[272] Раковский приближался к тридцатилетию, Троцкий был моложе на четыре года. К этому времени Раковский получил медицинское образование во Франции и утвердился в качестве оратора и публициста, имеющего международную известность. После того как болгарская социал-демократия в 1903 году раскололась на «тесняков» во главе с Димитром Благоевым (они находились на левом крыле социалистического движения и были близки по существу, хотя не по личным симпатиям, к большевикам) и «широких» во главе с Янко Сакызовым (занимавшихумеренную позицию), Крыстю на краткое время примкнул к «теснякам». Но в том же 1903 году, унаследовав сельскохозяйственное имение в районе города Мангалия в Румынии, он переехал в эту страну, где вскоре стал одним из руководителей румынского социалистического движения и публиковал многочисленные статьи по проблемам, главным образом касавшимся Балканского полуострова.[273] Как нам уже известно, Троцкий весьма критически относился к авторитетам, но к Раковскому почти с самого начала знакомства стал испытывать чувство симпатии, подкрепляемое близостью политических оценок. Встреча на Штутгартском конгрессе положила начало дружбе. Раковский стал самым близким Троцкому человеком во всем социалистическом движении, и их дружба продолжалась более двух десятилетий.

Пребывание в Германии оказалось недолгим. В октябре 1907 года Троцкий переселился в Вену, которая своим свободным духом, культурным и научным новаторством была ближе его ментальности, нежели чопорный Берлин. Семья Троцкого поселилась в пригороде Вены Хюттельдорфе. Здесь в 1908 году родился второй сын Сергей. Оба сына были крещены по лютеранскому обряду. Троцкий объясняет это тем, что по австрийскому законодательству дети до четырнадцати лет должны были в школе посещать уроки по религии, исповедуемой родителями. Открытая демонстрация атеизма могла повредить детям. Иудейство сочтено было чрезмерно суровой и требовательной религией. Родители решили, что лютеранство — самая необременительная вера. Любопытно, что старшему сыну понравились обряды лютеранства. Однажды поздно вечером родители услышали, что ребенок бормотал что-то во сне. Оказалось, ему приснилось, что он читал молитву. На следующий день он сказал отцу: «Знаешь, молитвы бывают очень красивые, как стихи». Й. Недава высказывает предположение, что дети были крещены по примеру лютеранина К. Маркса.[274]

«Это было время, наполненное активностью и полное дружбы», — вспоминала Наталья.[275] В Вене Лев особенно сблизился с Адольфом Абрамовичем Иоффе. Родившийся в 1883 году сын богатого симферопольского купца-караима, Иоффе учился в Берлине, стал врачом, увлекся психоанализом Зигмунда Фрейда, у которого сам лечился. Иоффе включился в социалистическое движение. Возвратившись в Россию, участвовал в революции 1905 года, был сослан, бежал, эмигрировал и поселился в Вене. Человек слабого здоровья, он был полон энергии. В Троцком, который был на четыре года старше, он видел образец для подражания. На всем жизненном и политическом пути они были близки, и это имя еще будет упоминаться.

Скорее всего, именно Иоффе привлек внимание Троцкого ко все более входившим в моду психоаналитическим теориям, которые противоречили марксистским материалистическим догмам. Ловко используя диалектику, позволявшую производить лихие логические прыжки в разные стороны, Троцкий попытался примирить марксизм с фрейдизмом. В статьях до 1917 года он упоминал психоаналитическое учение изредка. Позже, однако, стал позволять себе вольность ставить Фрейда почти на один уровень с самим Марксом.

Контакты в бурлившей жизнью космополитической Вене позволяли Троцкому расширить кругозор. Он с равнодушием отнесся к эскападам Ленина, метавшего громы и молнии на философских «уклонистов». Льву были ближе те колеблющиеся большевики, которые стремились сочетать марксистские взгляды с новейшими тенденциями в философской области. Публицистические выступления А. А. Богданова, А. В. Луначарского, в какой-то степени М. Горького, стремившихся соединить учение австрийского физика и философа Эрнста Маха с выкладками Маркса и Энгельса, привлекали его сочувственное внимание. Все это резко контрастировало с позицией Ленина, который даже обозвал в одном из писем 1909 года Богданова и K° «бандой свиней».[276] Надо, впрочем, отметить, что Ленин негодовал не столько по поводу философского «уклонизма» этих деятелей, сколько из-за того, что они ставили под сомнение его лидирующую роль в большевистской элите и были готовы на сближение с меньшевистскими группами.