Фронт и тыл Великой войны - Юрий Алексеевич Бахурин

в отведенных им самим пределах нормы вполне могло показаться несусветной грубостью русскому аристократу[388]. Прессе тогда, в начале Великой войны, было не до этакой объективности, и это совершенно понятно. В любом случае хамству в отношении русских туристов нет и незачем искать оправдания. Другое дело, что обличение зверств ставилось чем дальше, тем на более широкую ногу.

4 (17) мая 1915 года начала работу «Чрезвычайная следственная комиссия для расследования нарушений законов и обычаев войны австро-венгерскими и германскими войсками» (той же осенью название увеличит формулировка «и войсками, действующими в союзе с Германией и Австро-Венгрией»). В ее состав входили первоприсутствующий сенатор — глава, представители Государственной Думы и Государственного Совета по выборам, представитель МИД, один гражданский и двое военных юристов — собственно, составом и занимался министр юстиции И. Г. Щегловитов. Данная комиссия была призвана расследовать и обнародовать случаи совершения неприятелем преступлений и зверств в отношении русских солдат и мирных жителей. В дальнейшем ей будет поручена и контрпропаганда — разоблачение обвинений русских войск в злодеяниях. Последние были распределены между делопроизводствами комиссии по ряду категорий. Предполагалось, что главным поставщиком сведений о зверствах на фронте станет действующая армия, но та вопреки ожиданиям не стремилась выносить сор из избы. Как следствие, Чрезвычайной следственной комиссии приходилось обращаться ко вторичным источникам, то есть прессе, а степень достоверности информации из газет нередко только вредила делу. Измывательства над телами павших опровергались экспертизами в медицинских лабораториях. Всесторонней проверке подвергались якобы рассыпанные с аэропланов ядовитые конфеты и чеснок, и даже подопытные животные съедали их без каких-либо последствий[389]. Обнаруженный у австрияка-санитара самодельный мизерикорд, «прибор для добивания раненых», оказывался запалом. «Ряд сообщений о “зверствах” на фронте поступали от неуравновешенных лиц, оказавшихся в тяжелом боевом стрессе. Так, один “очевидец” рассказывал, что в русскую девушку-санитарку, нагую и привязанную к дереву, 11 немецких солдат вместе с офицером метали ножи. При этом в глазу девушки торчал кинжал, а вражеский солдат натирал ее раны солью. Рассказ заканчивался чудесным спасением девушки и расстрелом ее мучителей. Такие “свидетельства очевидцев” опровергались командованием, о чем сообщалось в печати», — отмечает исследователь А. Б. Асташов[390].

В числе военных преступлений против русских военнослужащих отмечались стрельба разрывными, ядовитыми и стеклянными пулями[391], применение снаряженных зажигательной жидкостью, кислотой или газом боеприпасов, использование в бою огнеметов и отравленных штыков, выброска из аэропланов начиненных металлической сечкой бомб, отравление напитков и источников воды, овощей, фруктов и сена, распространение зараженных возбудителями холеры, сапа и сибирской язвы вещей и продуктов питания, подложная демонстрация белого флага, ношение русской униформы, расправа над парламентерами и ранеными[392], глумление над телами павших воинов и живыми военнопленными[393]. Последним, согласно данным Чрезвычайной следственной комиссии, отказывали в медицинской помощи, их избивали, жгли и топили, закапывали в землю по пояс и хоронили живыми, истязали, им ампутировали пальцы рук и ног, отрезали нос, уши, щеки, губы, язык и гениталии, их ослепляли, скальпировали и даже распинали…

Иногда свидетельства бесчеловечного обращения неприятеля с русскими воинами буквально провоцировали вопросы — на что немцам было вообще устраивать такое, каким образом очевидец сумел уцелеть и поделиться увиденным. Возможно, ими задавались и читатели заметок вроде этой: «Нас пленных, пригнали в деревню и поместили в тесный сарай. <…> В щели сарая мы увидели, что во дворе становились пулеметы. Смех и крик врагов не умолкали. Вдруг мы увидели, что пулеметы направляют на наш сарай. Ужас охватил меня и товарищей. Я закричал. Но тотчас же раздалась стрельба. Пули с треском решетили наш сарай, и минут через шесть из нас остались трое едва живых. Вскоре мои товарищи умерли в страшных мучениях. Немцы со смехом расстреливали нас и закончили стрельбу, когда из сарая уже не было слышно ни одного стона»[394].

Именно зверства в отношении солдат Русской императорской армии, оказавшихся беззащитными на передовой или в плену, чаще всего описывались Комиссией[395]. Не все подобные страшные примеры были вымышленными; о весьма известном в ту пору герое-мученике Алексее Макухе я еще расскажу далее. Однако вольно или невольно в силу тенденции из них складывалась многоликая легенда о стойком русском солдате, претерпевшем адские муки от врага, но не выдавшем военной тайны. Да, замечательная сказка Аркадия Гайдара о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове вполне могла быть написана еще в годы Великой войны — с той лишь разницей, что работники Чрезвычайной следственной комиссии словно упражнялись в изображении лютой жестокости неприятеля.

«Авторы отчетов пытались совместить жалость к жертвам и удаль героев, что создавало в некоторых случаях комический эффект», — констатирует А. Б. Асташов, описывая пародийный фельетон «Фабрика ангелов», вышедший в «Новом Сатириконе» в апреле 1916 года. В нем лавочник предлагал всем желающим приобрести жуткие «товары» — изувеченных немцами воинов, точно сошедших со страниц изданий Чрезвычайной следственной комиссии. Когда она и военное ведомство рассердились из-за этой статьи, редакция журнала указала на «беллетристические приемы неизвестного автора, подошедшего <…> не с той стороны к такой серьезной, трагической и ответственной теме, как жестокие издевательства немцев над нашими солдатами»[396]. Автору публикации Б. Мирскому не удалось оправдаться, и летом того же года он был выдворен из столицы.

Страшные сводки Чрезвычайной следственной комиссии, призванные подогревать праведный гнев в сердцах подданных, наряду с этим не могли не отбивать желания отправляться на войну у определенной части населения, особенно подлежащей призыву. И в начале Первой мировой, и год спустя в России местами практиковался прагматичный, но оригинальный способ сублимации страха перед войной: работа в копях и цехах без сна и отдыха, до кровавых мозолей на ладонях, «с остервенением» и — с равнодушием к печатному слову[397]. Те же, кого было бы не застать на заводах и в забоях, иначе справлялись с собственной тревогой или стремились оседлать панику других. «По мере безыдейности и малоспособности духовенства все большую силу захватывают гадальщики, цыганки и ворожеи, буквально заполонившие Москву… Сектанты московские немного смутились московской бедой, теперь устраивают экзальтированные сборища, призывают друг друга каяться (безгрешные-то!) и ждут второго пришествия. В собраниях у них нечто кошмарное», — извещали из Москвы 8 (21) августа 1914 года архиепископа Харьковского Антония (Храповицкого)[398]. Церковь, разумеется, призывала не попадаться в сектантские тенета и рвать их и в тылу, и на фронте. Военное духовенство вновь и вновь сообщало, что на передовой ни сектантов, ни прозелитов практически нет — максимум в госпиталях в ближнем тылу, если же какие-либо «проповеди» и звучат в войсках,