Белый Всадник - Яна Завацкая

Повисло молчание. -- Хорошо, - сказала Королева. - Ты пойдешь, Музыкант.

Я с ужасом обернулась к Виктору. Он вынул из-за пазухи флейту. -- Ты знаешь про хамельнского крысолова? - спросил он. -- Тебя убьют, - сказала я. Он покачал головой. -- Это вряд ли.

Я никогда еще не видела его таким веселым. -- Я пойду прямо сейчас. -- Будь осторожен, - попросил Дан. Подойдя к Виктору, он коротко и неловко обнял его и быстро отошел в сторону. -- Осторожнее, Вик, - сказала я. Он кивнул, подошел ко мне. -- Со мной ничего не случится. Но на всякий случай...

Он протянул мне свернутый листок бумаги. -- Это тебе. Прочитай, когда я уйду.

Я обняла и как-то нелепо чмокнула его в щеку.

Виктор пошел вперед, за цепь костров, потом за цепь карросов. Потом мы услышали пение флейты. Оно становилось все тише и наконец затерялось вдали. -- Каррос! - воскликнула я. На земле валялся брошенный каррос Виктора. -- Ему не понадобится каррос, - Дан подошел ко мне. - Я понял. -- Что это значит? -- Музыка... Она тоже будет их сдерживать. Ведь он владеет этой тайной.

Тогда я увидела Виктора. Не воочию, а как бы внутренним глазом. Он шел среди теппелов, и черные дула смотрели на него, и сверкали ножи , каждый был готов убить его, но пустое пространство оставалось вокруг него, пока он шел, тихо играя на флейте. Он шел открыто, не крадучись, он играл, и никто не мог остановить его, лишь бессильная злоба бушевала вокруг... -- Он дойдет, - сказала я Дану. Всадник кивнул. -- Дойдет... Я поеду, посмотрю цепь.

Оставшись одна, я подошла к костру, развернула оставленный мне листок. На листке были стихи. Мне казалось, что Виктор не сочинял стихов. Но ведь я еще многого не знала о нем.

Твои глаза - как океан,

Как бесконечность.

Твоя улыбка, мой обман,

Твоя беспечность.

Твоя прозрачность - свет свечи

Во тьме предвечной.

И я молюсь, склонясь в ночи

Пред этой свечкой.

Иди за мной, моя сестра,

Зовут, ты слышишь?

Ты видишь - небо?

Нам пора. Огонь все ближе.

Вот он сверкает, золотой,

Над миром спящих.

Вот ты - за огненной чертой,

Все дальше, дальше...

А мне твой облик на Земле

Как в небе просинь.

И я рисую на стекле

Твой детский профиль.

ГЛАВА 7. БИТВА.

Мы спали у костров, и серое промозглое утро принимало нас, и ватная тишина, нарушаемая звуками отдаленной стрельбы, окружала нас, как вода. Мы ели последнюю выжившую картошку, и женщины из Поселка приносили нам молоко. Потом мы пели и разговаривали у огня, и шли снова и снова в цепь. Возвращение Виктора не дало новой надежды: теппелов было слишком много. Слишком много, чтобы сдержать их, и слишком безнадежным было теперь наше положение. И женщины из Поселка понимали это, и молча прятали глаза, и уходили молча. Но ничего, ничего не подозревали те, кто жил там, за Чертой, на Земле.

Я помню день, когда Лада принесла рукописные книги из Замка (в Замке оставались теперь только раненые, и было их немного). Было холодно, и мы грели руки над огнем, а Лада читала нам вслух. Только не о войне. Все, что угодно, только не о битве. Война - не порыв, не мгновенный полет духа, но бесконечное терпение. Бесконечное, невозможное терпение. Лада читала нам вслух, и было интересно, но на середине книга обрывалась. Лада виновато показала обрывок странички. Наступило молчание. Мы вообще стали говорить очень мало. Но и тишина была тягостна. Тогда я стала вспоминать вслух: "Что в имени тебе моем..." Слушали тихо, и было хорошо, спокойно, где-то вдалеке тихонько стонала флейта. Потом застучали копыта, кто-то ехал вдоль цепи костров, и обернувшись, я издали узнала Дана. Белый всадник, с сияющим камнем на обруче, в белых волосах - таким же, как и в карросе, только рубиновые капли на ножнах меча. Он подъехал и спешился. И не пошел сразу, а постоял, чуть придержавшись за шею коня. Тут только я увидела, что лицо его страшно осунулось, совсем побледнело, и непереносимым светом сверкали теперь глаза.

- Привет, девочки, - сказал он. - как дела?

- Нормально.

- Поесть у вас не найдется? - он подошел к костру. Я поспешно наскребла ему остатки каши со дна котелка. Дан опустился на землю и стал торопливо есть.

- Ты когда спал последний раз? - поинтересовалась я.

- На том свете отоспимся, - буркнул Дан. Привычная отговорка прозвучала как-то зловеще, но он, кажется, не заметил этого. Я повесила над костром котелок с чаем.

- Трудно? - участливо спросила Лада.

- Ничего, - Дан махнул рукой. - Все нормально. Вся цепь действует, все держатся. Замок бы только не сдать. Это все... Если сдадим... Но нельзя. Все, что угодно, только не это. Королева погибнет. Ничего, может быть придет помощь. Так Она говорит.

"А может быть, и не придет", - подумала я про себя, не только я, никто уже не верил в эту помощь. Сейчас тяжело повсюду, во всем мире так...

- Поеду дальше, - Дан поднялся. Небольшая рыжая собака подбежала и настойчиво ткнулась мордой ему в руку.

- Белый Знак! - Дан снял треугольник с ошейника собаки. Подержал его недолго в руке.

- Это на участке у оврага. Нужны два человека. Кто из вас пойдет?

Моя очередь была еще через три часа, но я чувствовала себя вполне отдохнувшей, к тому же овраг - это почти наш участок. Кроме меня вызвалась идти Полтава.

- Ты бы отдохнул, граф, - сказала Лада. - Ведь не спишь совсем.

- Пожалуй, ты права, - Дан снова сел. - Тогда возьмите моего Асгарда... Потом просто пустите, он найдет меня сам... Надо быстрее в цепь, - он бормотал и валился на бок, глаза его закрывались.

Полтава села на круп лошади позади меня, и я сжала бока Асгарда шенкелями. Умный конь пошел быстрой, ровной рысью на восток, где светилась вдали цепь карросов да слышались ленивые очереди.

В этот вечер по меньшей мере один человек в Зеркальске знал или догадывался о происходящей над миром битве. В районе старых, серых пятиэтажек - архитектурных памятников хрущевской эпохи - горела настольная лампа в одном из окон. Но единственная обитательница этого отсека коммунальной квартиры, девушка лет двадцати, сидела не у лампы, а на подоконнике, напряженно глядя в ночное небо с тусклыми точечками звезд и быстро бегущими под ними оранжево- серыми облаками. Внизу, у ног девушки свернулся клубком большой черный пудель.

Девушка эта встречалась нам уже и ранее, и даже имя ее - Светлана - уже известно всем. Худое лицо, небольшие блестящие карие глаза, темно-русые волосы, забранные в хвост. Девушка нервно курила сигарету "Ява", и в блюдце, служащем пепельницей, лежало еще три окурка - увы, это был след одного лишь вечера.

Невыносимое беспокойство не давало ей уснуть. И боль в груди - Светлана не понимала причины этой боли. Поэтому она не спала и, нервно разминая сигарету длинными пальцами, думала о своей жизни. Она думала о странном человеке, которого знала по Академии, о рыжем удивительном человеке по имени Кашка, и о его друзьях. Она думала и о книгах, и постоянно скакал перед ее внутренним взором белый сверкающий всадник в ночном небе. Выходит, за этой тихой книжной реальностью стоит что-то большее?