Власть и прогресс - Саймон Джонсон

насколько могу судить по своему знанию и опыту, должен сказать, что у них есть все основания быть счастливыми. Их не изнуряют работой, хорошо одевают и кормят – намного лучше, чем свободных рабочих в любой стране мира, включая и нашу собственную, за исключением штатов Конфедерации; жизнь их и они сами защищены законом, все их страдания смягчаются добрейшей и внимательнейшей заботой; их семейные и иные привязанности, сколько я знаю об этом, сознательно и деликатнейшим образом поддерживаются».

Речь Хэммонда стала стандартом такого рода риторики. На протяжении следующих десятилетий снова и снова повторялись ее ключевые элементы: рабство – внутреннее дело Юга, посторонним не стоит в это вмешиваться; оно необходимо для процветания белых, особенно в хлопковой промышленности; порабощенные всем довольны и не желают свободы. А если Север будет настаивать на вмешательстве, Юг возьмется за оружие, чтобы защитить свои «устои».

Технологическая жатва скорби

С первого взгляда Америка XIX века имеет крайне мало общего с большевистской Россией. Однако стоит вглядеться поглубже, и мы увидим поразительные параллели.

Хлопковый сектор в США процветал благодаря новым знаниям, таким как усовершенствованные хлопкоочистительные машины и другие инновации, и за счет чернокожих рабов, трудившихся на плантациях. Советская экономика начиная с 1920-х годов стремительно росла; на полях применялась новая сельскохозяйственная техника – тракторы и хлебоуборочные комбайны. Но и этот рост осуществлялся за счет миллионов крестьян-единоличников.

В случае СССР принуждение оправдывалось как средство достижения того, что советское руководство считало идеальным обществом. Этот идеал афористически сформулировал в 1920 году Ленин: «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны».

Коммунистические вожди быстро поняли, что им есть чему поучиться у руководства крупных заводов и фабрик, будь то методы «научного менеджмента» Фредерика Тейлора или организация труда на сборочных конвейерах автомобильных заводов Генри Форда. В начале 1930-х годов около 10 000 американских специалистов – инженеров, преподавателей, металлургов, трубомонтажников, шахтеров – приехали в Советский Союз, чтобы помогать в установке и применении новых индустриальных технологий.

Хотя основной целью была строительная промышленность, опыт новой экономической политики в 1920-е годы показал, что привлечение большого количества людей на заводы и фабрики требует относительно масштабных и стабильных поставок зерна. Зерно требовалось не только для того, чтобы накормить растущее городское население, но и как ключевая статья экспорта, необходимого для закупки иностранной индустриальной и аграрной техники.

В начале 1920-х годов Лев Троцкий выступал за принудительную коллективизацию сельского хозяйства в СССР. Ему возражали Николай Бухарин и Иосиф Сталин; они считали, что индустриализацию удастся провести и с сохранением индивидуальных крестьянских хозяйств. После смерти Ленина звезда Троцкого закатилась: сперва он лишился всех постов, затем, в 1929 году, был изгнан из Советского Союза.

В этот момент Сталин резко сменил курс и, отодвинув Бухарина, полным ходом начал коллективизацию. Крестьяне-единоличники, «кулаки», серьезно разбогатевшие в годы НЭПа, были теперь объявлены основной антикоммунистической силой. Кроме того, Сталин очень подозрительно относился к украинцам, многие из которых в годы Гражданской войны поддерживали антикоммунистические восстания.

Сталин считал, что коллективизацию следует совместить с механизацией, и ролевую модель для СССР видел в Соединенных Штатах. Сельское хозяйство США на Среднем Западе, в регионе, по своим почвенным и климатическим условиям схожем с некоторыми частями СССР, как раз переживало широкомасштабную механизацию, и это уже отлично сказалось на производительности. Чтобы покупать на Западе тракторы, комбайны и другое оборудование, Сталину требовался экспорт зерна, и в опыте механизации США он искал для себя образец.

В начале 1930-х годов коллективизация и объединение небольших хозяйств в более крупные совхозы уже шли полным ходом; стремительно росла и механизация советского сельского хозяйства. В 1920-х годах выращивание зерна требовало 20,8 человеко-часов на гектар. К 1937 году эта цифра сократилась до 10,6 человеко-часов прежде всего благодаря использованию тракторов и зерноуборочных комбайнов.

Однако для сельского населения процесс коллективизации стал разрушительным, привел к голоду и массовой гибели скота. Выработка потребляемой продукции (общая выработка минус то, что необходимо для посевов и на корм скоту) с 1928 по 1932 год снизилась на 21 %. Потом наступил некоторый откат, но в целом сельскохозяйственная выработка с 1928 по 1940 год повысилась всего на 10 % – и в основном за счет ирригации в Средней Азии, где благодаря этому расцвело производство хлопка.

Согласно самым осторожным современным оценкам, общая выработка крестьянских хозяйств к концу 1930-х годов, не будь коллективизации, выросла бы на 29–46 % главным образом за счет скотоводства. Но «продажи» зерна – как эвфемистически именовался насильственный отъем зерна в пользу государства – к 1939 году выросли в сравнении с 1928-м на 89 %. Из крестьян выжимали все соки.

Это привело к ужасающим человеческим жертвам. Из приблизительно 150 млн, составлявших население России до коллективизации, за коллективизацией и насильственным отъемом продуктов последовало от 4 до 9 млн «избыточных смертей». Самым страшным годом стал 1933-й, но и в предыдущие годы отмечалось повышение смертности. Возможно, в городах уровень жизни поднялся, и фабричные и заводские рабочие в самом деле питались все лучше и лучше. Но, как и в средневековой Европе, и на Юге США, мы не видим никаких признаков того, что повышение производительности повысило реальные доходы или улучшило жизнь населения, занятого в сельском хозяйстве.

Разумеется, Сталин смотрел на дело не так, как средневековый аббат или плантатор-южанин. Технологический прогресс в Советском Союзе служил не религии или интересам богатых элит, а благу пролетариата – а в чем состояло это благо, лучше всех знала Коммунистическая партия.

В сущности, технологический прогресс здесь встал на службу советской партийной верхушке, которой трудно было бы удержать власть без повышения экономической производительности. Как видим, везде повторяется одно и то же: технология служит власть имущим, будь то феодальная знать средневековой Европы, хозяева плантаций в США или коммунистические лидеры в России, и ее применение «во имя прогресса» оборачивается бесчисленными бедами.

Разумеется, всего этого нельзя было бы достичь без интенсификации принуждения. Миллионы крестьян смирились с жестокой эксплуатацией, потому что альтернативой был расстрел или высылка в Сибирь, где условия были еще тяжелее. Во время сельскохозяйственной коллективизации и после нее в Советском Союзе настало царство террора. Только в 1937–1938 годах около 1 млн человек были расстреляны или погибли в тюрьме. С 1930 по 1956 год в систему трудовых лагерей ГУЛАГ было отправлено около 17–18 млн; и эта цифра не включает в себя ни насильно переселенных, ни невосполнимый ущерб, нанесенный членам семей репрессированных.

Но и здесь власть не сводилась к одному лишь принуждению. Как только Сталин решил проводить коллективизацию, коммунистическая машина пропаганды принялась внедрять эту стратегию, восхваляя ее