Власть и прогресс - Саймон Джонсон

как прогрессивную и необходимую. Основной аудиторией пропаганды были члены партии: убедить их требовалось, чтобы сохранить авторитет и проводить коллективизацию их руками. Сталин использовал все доступные ему пропагандистские средства; и для внутренней, и для внешней аудитории он изображал коллективизацию как победу:

«Успехи нашей колхозной политики, среди прочего, следует приписать тому, что она основывается на добровольном колхозном движении и принимает во внимание разнообразие условий в различных областях СССР. Колхозы нельзя навязывать силой. Это было бы реакционно и глупо».

История советской коллективизации еще раз показывает, что способы применения новых технологий в сельском хозяйстве не только классово обусловлены, но и являются предметом выбора. Существует множество способов организации сельского хозяйства; при Ленине, во время НЭПа, сами Советы с немалым успехом экспериментировали с моделью единоличного крестьянства.

Но, как и в более ранних примерах, описанных в этой главе, всесильная элита выбрала путь развития сельскохозяйственных технологий исходя из своего видения. А высокую цену за это пришлось платить миллионам простых людей.

Классовый характер модернизации

Мы живем в эпоху, одержимую новыми технологиями и прогрессом, который они несут. Как мы уже видели, одни идеологи воображают, что настал рай земной; другие же обещают, что вот-вот за поворотом нас ждут новые, еще более поразительные достижения – от сказочного изобилия и долголетия до колонизации иных планет.

Технологические перемены сопровождают нас всю нашу историю – как и влиятельные люди, принимающие решения о том, что следует делать и кто этим займется. За прошедшие 12 000 лет сельское хозяйство изменялось не раз, иногда достаточно резко. Бывали времена, когда от повышения производительности выигрывали и простые люди. Только происходило это отнюдь не само собой. Общий выигрыш возникал лишь там, где землевладельческие и религиозные элиты были недостаточно сильны, чтобы навязать всем свое видение и начать изымать весь прибавочный продукт, возникающий благодаря новым технологиям.

Во многих важных эпизодах «сельскохозяйственных революций» от нововведений выигрывала лишь горстка богачей. Такое случалось, когда элиты инициировали стремительные перемены, зачастую «во имя прогресса». Но, как правило, быстрые изменения приносили благо не всем, а лишь тем, кто распространял новые технологии. Остальные получали очень мало – если вообще что-то получали.

Само понимание «общего блага» в разные эпохи тоже различалось. В Средневековье конечной целью было упорядоченное сословное общество. В Англии конца XVIII века требовалось накормить растущее население, не поднимая цены на продукты. В Советском Союзе 1920-х годов лидеры большевиков спорили о том, как лучше всего достичь социализма – или того, что они под этим понимали.

Во все эти периоды рост сельскохозяйственного производства приносил выгоду в первую очередь элите. Те, кто обладал властью – будь то землевладельцы или правительственные чиновники, – решали, какие машины применять и как подойти к посевам, сбору урожая и другим задачам. Несмотря на впечатляющие успехи в производительности, большинство людей ничего от них не выигрывали. Тем, кто работал на полях, сельскохозяйственная модернизация не приносила пользы; напротив, они трудились все дольше, жили все в худших условиях – и могли считать себя счастливчиками, если их благосостояние хотя бы не падало.

Тем, кто верит, что выгода от повышения производительности непременно распространяется на все общество, повышая зарплаты и улучшая условия труда, трудно найти объяснение этим архетипическим историям. Однако все становится намного понятнее, едва мы признаем, что технический прогресс носит классовый характер: он отвечает интересам людей, обладающих властью, и именно их видение определяет его траекторию.

Монокультурное зерновое земледелие, мельницы, монополизированные лордами и аббатами, хлопкоочистительная машина, повлекшая ужесточение рабства, советская коллективизация – все это конкретные технологические решения, в каждом случае принятые в интересах господствующего класса. Нетрудно догадаться, что никаких «прицепных вагонов» они за собой не повлекли: по мере роста производительности власть имущие заставляли рабочую силу трудиться все дольше и напряженнее, поставляя все больше продукции. Эта картина предстает перед нами и по всей средневековой Европе, и на Юге США, и в Советской России. Ситуация с огораживаниями в Британии конца XVIII века была немного иной, но и там проиграли сельские бедняки, на этот раз потому, что лишились своих традиционных прав собирать дрова, охотиться и пасти скот на общественных землях.

О переходе к земледелию, произошедшем в следующие тысячелетия после неолитической революции, нам известно меньше. Но к тому времени, когда полностью сформировалась оседлая земледельческая культура – около 7 000 лет назад, – все выглядит очень похожим на то, что мы наблюдаем и в более поздние времена. В большинстве известных нам древних цивилизаций, основанных на зерновых культурах, большая часть населения жила явно хуже, чем их предки, добывавшие себе пищу охотой и собирательством. А меньшая часть – власть имущие – напротив, благоденствовала.

Ничто из этого не следует считать неизбежным следствием прогресса. Не везде возникали централизованные деспотические государства; и само по себе сельское хозяйство вовсе не требует элиты, отбирающей у земледельцев большую часть излишков с помощью принуждения и религиозной пропаганды. Новые технологии, такие как мельницы, вовсе не обязаны были находиться под монопольным контролем местных элит. Модернизация сельского хозяйства не требовала отбирать землю у бедных крестьян. Почти во всех случаях имелись альтернативы – и некоторые общества делали иной выбор.

Однако, несмотря на эти альтернативные пути, долгая история сельскохозяйственных технологий показывает, что в большинстве случаев – особенно когда удается сочетать принуждение с религиозной пропагандой – побеждают элиты. А значит, стоит тщательно исследовать новые идеи и стараться понять, действительно ли они приведут к прогрессу – особенно если эти идеи очень стараются «продать» нам, основываясь на собственном видении, власть имущие.

Естественно, сельское хозяйство сильно отличается от промышленного производства, а производство физических товаров, в свою очередь, – от цифровых технологий или потенциального будущего искусственного интеллекта. Может быть, это значит, что теперь мы можем оптимистичнее смотреть в будущее? Быть может, технологии нашего времени более инклюзивны? Да и нынешние наделенные властью лица, несомненно, ведут себя гуманнее и ответственнее фараонов, плантаторов-южан или большевиков?

В следующих двух главах мы увидим, что индустриализация в самом деле развивалась по-другому – но вовсе не потому, что паровые двигатели или внедрявшие их люди отличались особенным гуманизмом. Скорее, дело в том, что индустриализация привела множество людей в города, на крупные заводы, собрала их вместе, внушила рабочим новые надежды – и так заложила почву для развития противовесов, которых не было и не могло быть в аграрном обществе.

Первая фаза индустриализации, в сущности, носила еще более классовый характер и порождала еще более резкое неравенство, чем модернизация сельского хозяйства. Лишь более позднее появление на сцене противодействующих сил вызвало резкую смену курса, которая, после множества заминок и