На доблесть и на славу - Владимир Павлович Бутенко

6

Гроза заходила с западной стороны, из-за Несветая. Точно бил где-то в выси неведомый колокол – и далеко раскатывались во все концы степи его сбоистые гулы, тревожный рокот. Мглистая стена туч надвигалась, близилась, ярко озаряясь ветками молний. Ошалелый ветер, вихря на проселках пыль, нес свежесть дождя и сладкие запахи цветущих трав. Уже клубились над головой сквозистые тучки, быстро плотнея и скрадывая блеклый летний небосвод, встревоженно проносились птицы. И Лидия тоже ускорила шаг, свернула со шляха на тропинку, натоптанную ходоками еще в распутицу, ища укрытия. На взгорке одиноко высилась белолиственница, паруся под крепнущими порывами ветра серебристой кроной, а за ней чернотой наливался горизонт, и мутнела, уже туманилась от первых капель речная долина.

Серым облачком скользила по июньской степи Лидия в казенном суконном платье и грубых тупоносых полуботинках – в повседневной арестантской робе. Стороной обошла она райцентр, станицу Пронскую, кривопутком пробиралась в Ключевской, стыдясь встретиться с кем-то из знакомых. Домой правилась от самого Новочеркасска, куда доехала из Шахт на товарняке, и за трое суток отмахала по степи, благодаря попутным подводам, полторы сотни верст. Проходя через чужие селения, останавливалась у калиток, ожидала, кто чем поможет. Таких, как она, побирушек шаталось немало, и подавали неохотно. Но, к счастью, удалось разжиться куском жмыха, свеклиной и заскорузлым чебаком. Воду колодезную и родниковую пила из собственной кружки. Ее подарили подруги, оставшиеся на поселении, еще пожаловали лифчик-самошив из вафельного полотенца и брусок простого мыла. Это и еще три пряника, – гостинец сынишке, Лидия несла в брезентовой сумке из-под противогаза, выпрошенной у городских шахтарчуков.

Забыв про усталость и голод, от которого подводило живот, она ступала все быстрей, нетерпеливей, оглядываясь на грозу и с радостью узнавая окрестности Ключевского. Вдалеке, на склоне холма, прошитого стежками кукурузных ростков, пололи казачки, и весело пестрели их юбчонки и платья, светлые косынки. А предгрозовой мрак подступал ближе и ближе, тускнели травы и цветы, ветер рвал листву деревьев, прахово взвивал столбы пыли. Удары грома усилились. Сизая темень растеклась во все небо, а ниже нависал, качался белесый облачный подбой. Обжигающе роились над степью сполохи. Упали редкие капли, – и острей запахло прибитой пылью и травами. С плачем косо взлетел и спикировал в запруженную балочку черно-белый чибис.

До лога, куда ходили с Яковом за зимникой, оставалось с полкилометра, когда над самой головой громко треснуло, саданул гром, и почти сразу же обрушился ливень. На мгновенье охватил неизъяснимый, первородный страх, но его тут же сменило беспокойство, что пряники, которые берегла сынишке, могут размокнуть. Она бросилась в густой пырей, еще хранящий понизовое тепло, и, скатав брезентуху, спрятала ее под грудью. Земля, накаленная полуденным зноем, была горяча под коленями и странным образом наполнила тело дивной легкостью…

А гроза неуемно ярилась и ликовала! Стегали по спине и ногам дождевые струи, щекотали стекающие за шею капли, бесстыже облепливал ветер мокрым платьем бедра. Наедине со стихией ей стало удивительно вольно. Небывалую слитность с землей и грохочущим небом, с этим хлебоносным дождем, в самую пору посланным богом, ощущала Лидия, и все сильней разбирало ее смятение!

От сознания того, что рядом дом, Федюнька, подруги, что вырвалась из преисподней в милый край, вместе с каплями застлали глаза слезы. «Зачем я плачу? Я же вернулась, и сыночка скоро увижу», – с укором подумала Лидия, но волнение охватило еще острей, – и неодолимое желание выплакаться, пожаловаться, – хотя бы матушке-степи! – переполнило сердце. Знать, тяжела была ноша испытанного горя и лишений…

Она поднялась с луговины, щурясь от первых, особенно ярких лучей, и осмотрела содержимое котомки. Пряники, хоть и не раскисли, но припахивали мылом. Поеживаясь от ветерка, Лидия добрела-таки до лога и, повесив отяжелевший чехол на сухостоину, сняла и отжала платье. Затем отрясла крайние ветки терна и развесила на них одежду. Стыдясь наготы, присела и взъерошила остриженные, как у всех арестанток, волосы, от дождевой воды ставшие рассыпчатыми и легкими.

– Прошу прощения, бабонька! – вдруг донеслось из-за полосы терновника. – Я – человек безобидный. Не боись! И подглядывать не стану, вдоволь на вашу сестрицу в молодых летах налюбовался. А раз оказалась ты в пчеловодческих владениях, то я обязан сигнал подать. Не ровен час, выйдешь голотелесная на пасеку, а пчела измаялась, от дождика в ульях прячась, и нажигать может…

– Дядька Мишка, ты, что ли? – узнала Лидия голос аксайского балагура. – Не выходи, пока не оденусь!

– А ты – Яшкина жена, Лида? – растерянно выкрикнул пчеловод.

– Она самая.

– А баяли, что ты на принудиловке.

– Отпустили. Кузьмич, ты сынишку моего, Федю, давно видал?

– Как же! Крутился тут с пацанвой, меда просили. Нема, ишо рано. Акация мало дала, а травки-цветочки только выкохались. Да и пчелы, Лидонька, зараз не мои! Колхоз конфисковал. Заодно и ульи Маркяныча! Приставили как инвалида и знающего в них толк. Про родных ничего не ведаешь?

– Нет. А что?

– Полюбопытствовал. Ну, ты подсыхай и приходи. Вместе повечеряем. А я гляжу: женщина идет. Не признал, слепец…

В глубине зарослей стих шорох веток, и прочно устоялась послегрозовая тишина. Тучи расступались все шире, распахивая синеву. Глянцевито блестела листва терновника и дубков, мокрым огнем искристо переливались прилеглые травы и цветы, а белолепестковые обвисшие кисти акаций, раскрываясь напротив солнца, вновь стали излучать медвяную свежесть, от которой кружилась голова. К вечеру ожили шмели и пчелы. Большими снежинками порхали бабочки. Неподвижный воздух звенел, жужжал, стрекотал. Фиолетовые стрелки ласточек стремглав проносились над землей. Свирель иволги поддержал звонкий колокольчик жаворонка. Раскинув крылья, пластался под последней тучей, зорко высматривал добычу коршун. Степная жизнь, воскресшая после грозового ливня, как всегда в июне, была кипуча и хлопотлива. И залюбовавшись, засмотревшись, заслушавшись, Лидия пришла на пасеку нескоро, когда уже дымился перед шалашом костерок, разложенный в земляной печке, а над ним в закопченном котелке варился кулеш. Два ряда ульев (среди них Лидия приметила и свои) располагались поблизости, и было видно, как с тяжелым гудом возвращались пчелы от акациевой лесополосы и с цветущих речных луговин.

– Работают пчелушки! Молодцы! – радостно пояснил Михаил Кузьмич, снимая с лица пчеловодческую сетку и осторожно устанавливая крышку улья. – Глядел на семью. Утром подсадил матку. Чтой-то не видно. То ли не приняли, то ли не нашел…

Вскоре подоспел кулеш. Подав самодельную деревянную ложку, пасечник уселся на чурку рядом, перед стоящим на камне котелком. Из переносного сундучка вытащил алюминиевую, изогнутую «козьей ножкой» и, в свой черед зачерпнув наваристой, с капельками жира и веточками укропа похлебки, отведал ее и вопрошающе скосил глаза:

– Годится?

– Давно