На доблесть и на славу - Владимир Павлович Бутенко

Привозит нас бородач в армянский квартал. И прямиком к увеселительному заведенью, то есть ресторану. Я в них отродясь не бывал, и всем известно, чем там займаются. «Неси, – приказывает благородия. – Отдай чемоданы хозяину, Араму. И здесь ожидай». Встречает меня армянин-хозяин. Вижу, человек пронырливый. Стал благодарить, оглянул меня и велел прислужнику кафтан принесть. В него обрядил и в тот самый ресторан за столик пригласил.

– Мне надо идти, Кузьмич, – вздохнула Лидия.

– Не учи ученого, поешь яйца печеного! И так закорачиваю, слухай себе на пользу… Является матросик, а на самом деле белогвардейский полковник. «Выпьем? – предлагает. – Уверенность в тебе имею. И не стану таиться. Воевал я за Деникина. А зараз ЧК всех потрошит и к стенке ставит. Хочу уехать в Грузию, оттеда к туркам. В чемоданах то, что насобирал за войну. Побрякушки да золото. На меня может пасть подозрение, когда буду в поезд садиться. А тебя в армянина запишем. Ты должон со мной в одном вагоне до Владикавказа доехать, а там заплачу и дуй обратно, будешь у Арама половым. Соглашайся. Иначе, дружок, придется чикнуть». – «За что?» – спрашиваю. «А чтоб не сболтнул. Либо с нами, либо с богом…»

– Влип, значит? – подхватила Лидия, торопя оживленного рассказчика. – Что же спасло?

– Попал, стал-быть, в волчью стаю! Лай не лай, а хвостом виляй. «Господин хороший, я не супротив», – соглашаюсь, а сам кумекаю, как удрать. Тут подносит нам цельное блюдо кушаний и вина раскрасавица служанка, фициантка по-благородному. Я хоть и предан своей Варваре, а глаз оторвать не могу. Что личико, что носик, что глазочки черные, что талия тонкая, что ножки в шароварчиках красных, – загляденье, а не девка! Выпили. И сразу меня ошибарило, понял, что зелья подбавили. Язык заплетается, голова не держится…

Слушая, Лидия поднялась, повесила брезентовый чехол на плечо, повыше поддернув лямку. Уже смеркалось. Свежело. Сильней запахло цветущим чабрецом.

– Утром очухался, продрал глаза: иде я? Вся комната в коврах, и ни души. Тут приносит мне плова эта самая раскрасавица. «Как же тебя кличут?» – «Лаяна». – «А кем же ты хозяину приходишься?» – «Дочкой». – «Неземной ты красы, барышня. Лишь бы счастье не обошло». Улыбается: «Счастья много! И мне достанется». – «А чем же ты меня, злодейка, опоила? Еле очнулся». – «Это не я. Мне велели подать только…» Не стой! Сядь на чурку, уже трошки осталось.

Лидия, наоборот, посторонилась от дымящей печуры. Дядька Михаил сдвинул картуз на затылок. Хмурясь, помолчал.

– Наутро собралась шайка. Опять погрузил я на пролетку чемоданы. Только поехали не на вокзал, а к Дону. Лодка двухвесельная. Подуперся я ногами, погреб. Да подхватила нас быстрина. Еле живые остались! На том берегу ждет нас фаэтончик. Доехали до станции Батайск. Билеты припасены. Вот-вот поезд подойдет… И тут как крикнут: «Руки вверх! Вы арестованы!» И обступают нас чекисты с пистолетами. Мои благородия побледнели, на меня смотрят: «Ты, негодяй, донес?» – «Никак нет. Когда бы я успел?» Командир чекистский, нервенный весь, дулом моего благодетеля тычет: «Попался, полковник? Много ты красноармейцев уложил в могилы. А теперича не ускользнешь!». Ну, думаю, амба. Заодно и меня на распыл. Как из одной кумпании… И вдруг гляжу: плывет по перрону Лаяночка. В белом платке, в беленьком платьице и туфельках. И все чекисты оборачиваются к ней, затихают. Улыбается она, а мы стоим молча, как параликом стукнутые. Напустила, значит, чары и рассудка лишила. «Летите, вороны отседа! Игла цыганская в пятке, смерть вам добудет. Скройтесь с глаз, скройтесь прочь!» – так-таки бормочет и на чекистов пялится, по рукам их гладит. И вдруг как хватят они бечь от нас! Друг друга пихают, толкаются… Вскорости подходит поезд, залазим. И чудотворка с нами, от отца, значит, с полковником сговорилась. День еду, второй. Тут я не сплоховал. И на подъеме, как медленней пошел поезд, сиганул в канаву с травой! Вот какое чудо бывает! Заколдовала не кого-нибудь, а лютых анчихристов. Я к чему рассказал? Неладное творится у нас. Привидение появилось, ночами хутор тревожит. С той ночи, как разорили милиционеры могилу Степана Тихоновича. Вывезли гроб и невесть где закопали.

Лидия потрясенно покачнулась, взялась рукой за ствол ясеня.

– Господи, из могилы достали…

– Тайком приехали, напакостили на погосте и смылись. Опосля сообщили, дескать, по просьбе колхозников. Чтоб не лежал немецкий враг-предатель с советскими людьми… И как этих иродов земля носит! Ты сходи к Мигушихе, она знает, что исделать. Обрызгать там свяченой водицей, либо какие молитвы почитать. А Яков твой живой, письма соседям шлет!

– Знаю. Мне Матвей говорил…

Она ушла молча, с трудом держась на ногах. Только, показалось, отлегло от души. Как снова догнала горестная весть, поразившая святотатством! Силы начинали окончательно таять, хотя до хутора оставалось всего версты три. Тропинка обогнула терновую непролазь, вывела в разлет балки. В сумерках мягко светились кусты шиповника. Вспомнилось, как приходили сюда с Яковом. Она остановилась у куста, разросшегося на тенистой стороне. С завораживающим интересом, точно бы видела впервые, присмотрелась к темно-зеленым мелким листьям с зубчиками по краям на шипастых ветках, увенчанных крупными пятилепестковыми цветами, нежнейшего бледно-розового оттенка. Иные еще не раскрылись до конца, иные уже облетели и под комлем – вразброс – светлели на земле лепестки-сердечки. Вспугнутый шмель вылез из цветка, из его бархатистой желтой серединки, и с гудом пролетел мимо лица.

Откуда-то издалека доносился голос поздней кукушки. Лидия присела на влажную траву, с печалью подумала о порушенной жизни. «Война все спишет», – не раз утешали ее этой премудростью. И никогда не соглашалась она с заведомой вседозволенностью и признанием своего бессилия. Нет, не спишет война ни гибели свекра, пожелавшего быть хуторянам заступником, ни надругательства над его прахом, ни бесправия оккупации, ни безвинного ареста ее, комсомолки, ни потери ребенка. Пережитое с ней навеки, как и эти минуты возвращения домой…

Она почти бежала, не чуя земли, хотя ноги подламывались от усталости. Коротала путь вдоль широкого, уже выметывающего колос озимого поля. Совсем близко частил перепел, а в подгорье и на леваде разливались соловьи – точно в чуткий омут ночи падали серебряные капли. Небесный плат вышивали созвездия. Дышало хлебное поле пресной дождевой влагой. Почудился голос Степана Тихоновича, – Лидия вздрогнула и оглянулась: ветерок перекатисто пронесся по степи, клоня колосья и травы. И острой печалью отозвалось в душе: это поле осенью засевал ее свекор, очень хлопотал, стараясь успеть до снега. И вот оно поднималось, тихо шумело рядом, а того, кто возделал ниву, на свете больше нет…

7

Запись в дневнике Клауса фон Хорста, офицера по особым поручениям