Некро Файлы - Джордж Мартин

Селли и я обменивались письмами, и она часто писала, как горько ей смотреть на то, как все, даже терапевты, смотрят на неё. Я сказал ей не переживать. Мои родители говорили, что скоро мы вернёмся в Чикаго, может быть, в более симпатичный район вокруг Олбани-Парк.

"Скоро" наступило в 1970 году, и когда мы вернулись в место, где я родился, я обнаружил, что Томеи переехали. За предел штата и где-то на запад - вот всё, что я смог узнать. Я получил несколько писем от Селандин с почтовыми штемпелями Айова-Сити и Термополис, Вайоминг. Она звучала всё более подавленно, рассказывая, как её мать везёт её в климат, который поможет ей чувствовать себя более здоровой. Они могут переехать в Альбукерке.

Я смотрел сериалы "MASH" и "Все в семье", видел окончание войны во Вьетнаме и отставку Никсона. Примерно во время падения Сайгона я получил письмо от матери Селандин из Нью-Мексико. Она сказала мне, что Селли ушла из дома.

В своей комнате она нашла корешки билетов до Денвера. Она поехала за ней.

"Слово уроды... звучит как крик боли".

- Энтони Берджесс

II.

ЯЗЫК ЗОМБИ

- Ты ничего не узнаешь, пока не почувствуешь язык зомби.

Несколько мужчин на Фремонт-стрит в центре города повторяли это, словно молитву, всю первую ночь, когда мы с Нормом были в Лас-Вегасе.

Мы взяли отпуск на неделю, работая в "Логове льва". Норм Брейди был вышибалой, а я - диджеем. Эти закруглённые очки "Ray-Ban" теперь были в моде. Это был июнь 1987 года, и я жил в районе Денвера почти с тех пор, как шесть лет назад окончил колледж.

"Да здравствует Лас-Вегас!" - пел Элвис, когда я был в "Институте Святых невинно убиенных младенцев" с Селандин. "Да здравствует Visa!" - больше походило на правду. Всё было чертовски дорого! Ну, тарелки с креветками были дешёвыми. Похожи на маленьких морских обезьян, вспоминаю, как однажды пошутил Дэвид Леттерман.

Мы шли по более захудалой части города, обдумывая свои давние мысли и держа их при себе. Мы были просто чертовски рады покинуть Денвер.

Крутой неон "Монетного двора" и "Золотой самородок", которые были так заметны в "Криминальной истории", остались далеко позади. На Восьмой улице находились поручитель и "Бобровая Сумка Рэя". На Девятой мы увидели гостиницу "Орбита", но не смогли войти, потому что безрукий толстяк в лиловой толстовке потерял сознание во вращающейся двери. Никто внутри, казалось, не заботился об этом. Мы продолжали идти, забавляясь тем, как дети швыряют пенни между ног уродливых шлюх. Оглянувшись назад, в сторону "Блестящего ущелья", мы увидели лишь крошечную каплю розово-голубого неона. Это и воспоминание о голосах, заговорщицки шепчущих о зомби-языках.

У меня была степень бакалавра английской литературы в Университете Иллинойса. Я пробовал свои силы в бихевиористских науках, но не смог. Думаю, это потому, что я всё ещё думал о Селандин. Мне было десять, когда она уехала из Чикаго на запад. Я думаю, именно холистический центр сказал миссис Томей, что более сухой воздух может принести Селли пользу, снимая стресс и "позволяя лучше видеть себя".

На самом деле я думал, что Томеи хотят больше уединения. Беспорядки были не только расовыми. Негры также нападали на чёрных инвалидов. Я мог понять опасения Жозефины Томей.

Моя семья удивила меня, вернувшись в юго-западную часть Чикаго. Бриджпорт, в нескольких кварталах от дома мэра Дейли на Эмеральд-стрит. Тогда хороший район, межштатная автомагистраль Стивенсона - новая и удивительная вещь, и большинство кварталов, заполненных убожеством, были обнесены новенькими заборами "Tru-Link", любезно воздвигнутыми мэром. Он сделал это за несколько лет до этого, потому что во время съезда Демократической партии 1968 года Чикаго собирались изобразить как прекрасный город на всех сетевых телеканалах.

У меня было несколько сувениров от Селли; тактильные ощущения, а не просто воспоминания о ней обнажённой и о том, что она видела меня таким же.

Мы часто обменивались книгами, и у меня до сих пор хранилась одна из её загадочных "Счастливых Холлистеров". Они были где-то на ранчо, это всё, что я помню. Меню из закусочной "Ricky’s Deli", с которым мы играли в "соедини точки".

Я чувствовал себя комфортно на Кристал-стрит, где мы выросли. Я понял это, проходя мимо казино и неоновых вывесок. Даже в Лас-Вегасе, как и в Денвере, никто не считал меня другим. Чёрт, у меня были обе руки, чёрт возьми, и я не блокировал вращающуюся дверь. Вот как это было - вернуться в район Гумбольдт-Парка.

Старые поляки любили нас - не просто терпели нас - потому что они были не слишком далеки от зверств Дахау. Дети нашего возраста, нормальные, ну... это была совсем другая песня.

Для них мы были уродами. Вот они, уроды. Некоторые высказывали мнение, что мою мать трахнула в домике горилла в зоопарке Линкольн-Парк. И хотя недостатки Селандин были не так очевидны, у неё была небольшая сутулость, как у пожилых женщин, которые убирали офисные здания в Чикаго-Луп после окончания часа пик.

Ещё одна вещь, которая делала Селандин уродом в глазах других детей, заключалась в том, что она околачивалась со мной. Это было до того, как я надел чёрные солнцезащитные очки, и я был похож на тех существ из "Графства Паук" в эпизоде ​​"За гранью возможного". Селли целовала меня на публике. Те неуклюжие, предподростковые поцелуи, когда это словно целовать сестру. Самым грустным воспоминанием о Селли у меня была фотография, сделанная моей матерью, с белой рамкой и датой, напечатанной справа. Когда все из Сент-Фиделус отправились на школьную экскурсию, моя мама сделала цветную фотографию меня и Селли перед входом из жёлтого кирпича. Чтобы хвастаться перед родственниками и коллегами, которым никогда не говорили, что я на самом деле зачислен в "Институт Святых невинно убиенных младенцев". Никогда. И всегда в реальном мире. Джеймс Трейнор и Селандин Томей, февраль 1967 года. Здесь, в реальном мире.

* * *

В реальном мире я закончил колледж и уехал из города. Нашёл работу в книжном магазине в Стриторе, затем переехал в Навау, недалеко от Миссисипи. Я тоже собирался на запад, понимаете? Однажды ночью в последнем городе я пришёл домой с работы из национальной сети ресторанов "International House of Pancakes" и обнаружил, что моё место ограблено.

Воспоминания о Селандин пропали. Всё остальное не имело значения. Я уехал из штата той же ночью. Картаж,