Горец в её постели - Элли Маккей

Ничего, чем можно привлечь к себе женщину из плоти и крови.

Даже потомок проклятых ублюдков-Макдугаллов, которые прокляли его, заслуживала лучшего, чем влюбленный призрак. Фантом или нет, у него еще осталось достаточно чести, чтобы испытывать отвращение, обрекая любую женщину на подобную судьбу.

В голове прояснилось, и он понял, что должен сделать.

Сжав ее руки, он пристально посмотрел ей в глаза и ожесточил себя против боли, которую собирался причинить ей.

– Послушай, развратница, тебе не удалось соблазнить меня, – солгал он, заставляя звучать свой голос так холодно, как только мог. – Признаю, ты привлекла меня, но твоя уловка не сработала. Я насквозь вижу твое распутство.

– Ч-что? – ее измятые поцелуями губы в удивлении сложились в небольшую букву «О». – Я не понимаю. Ты целовал меня! И это было… это было прекрасно…

Ее голос затих, она прижала ладонь к щеке, с лица исчезли все краски. Но она быстро пришла в себя, ее янтарные глаза полыхнули яростью. От быстрого, взволнованного дыхания ее груди вздымались так, что почти уничтожили решимость Алекса, но исходивший от нее гнев и обжигающий взгляд доставили ему радость. Гнев удержит ее от боли, и может быть, даже отправит ее в объятия реального мужчины.

Того, кто сможет дать ей больше, чем горячие поцелуи и несколько пощипываний сосков.

Алекс сердито смотрел, на этот раз не испытывая необходимости притворяться, что раздражен.

– Ты – ведьма, – провоцировал он ее, и сердце, которого, как он полагал, у него нет, разрывалось в груди. – Радуйся, что я не забросал тебя камнями. Или хуже.

Она уставилась на него, покраснев от ярости. В ее глазах плескалась такая боль, что он едва сдержался, чтобы не отвернуться.

– Ты, ублюдок! – взбесилась она, и ее мука, словно копьем, пронзила его. – Не я стащила тебя с лошади!

Она тряслась всем телом, тыкая пальцами в его грудь, каждый резкий тычок подчеркивал ее слова.

– Ты мог убить нас, останавливая животное подобным образом. Потом ты стянул меня вниз и поцеловал. Истерзал мой рот и почти сломал ребра, стискивая так сильно. Ты! Не наоборот!

Лицо Алекса ничего не выражало, он просто смотрел на нее. Если бы он осмелился открыть рот, то отрекся бы от каждого слова. Упал на колени и объяснил бы ей все, умоляя простить его и позволить им обоим насладиться счастьем, каким бы оно ни было, и сколько им отпустят небеса.

Но он сдержал язык. Его проклятая честь не позволяла ему заговорить.

Она отступила от него назад, с силой вытирая губы ладонью.

– Не могу поверить, что позволила тебе коснуться меня. Ты даже не настоящий. Плод моей фантазии!

Эти слова резали его, нанося такие раны, какие не мог причинить ни один палаш. Истинность ее обвинений осуждала его с такой силой, что была почти невыносимой.

Но он должен подтолкнуть ее и заставить ненавидеть его.

Только так она обретет мир.

А что касается его… едва ли это важно.

У него есть вечность, чтобы зализать свои раны. А у нее – только эта смертная жизнь.

 У него есть священные клятвы, которые он должен сдержать. Он был глупцом, думая, что сможет сбежать от проклятия, которое держало его в тисках так много столетий. И еще глупее не понимать, как мучительно для нее могло быть доказательство его ошибочного суждения.

Не видя других вариантов, он двинулся с места со скоростью молнии, подхватил ее на руки и посадил на спину кобылы прежде, чем она успела подумать о протесте.

– Замри на месте, – приказал он, отпустив ее только для того, чтобы устроиться позади. – И в этот раз веди себя тихо. Не извивайся.

И она не двигалась.

Мара сидела перед ним прямо, будто деревяшка, что для него было прекрасно. И намного лучше для нее.

Но когда они неслись через последний отрезок открытого мыса, где скоро будет стоять ее проклятая Уан Керн Вилладж, она, наконец, подала голос.

– Что ты собираешься делать, когда мы доберемся до конюшен? – требовательно спросила она. – Кто-нибудь может увидеть тебя.

– Никто меня не увидит, пока я не захочу. А у тебя язык как трещотка. Сиди тихо, – рявкнул Алекс, надеясь, что оскорбление заставит ее замолчать. Заставит ее оскорбиться достаточно для того, чтобы не заботиться о том, что он сделает, когда они достигнут конюшен.

Прежде всего, он хотел исчезнуть.

Сначала они должны оставить позади ее дьявольский проект – место, которое леденит его кровь. Содрогнувшись, он шлепнул ладонью бок кобылы, подгоняя ее на пустынной, изрытой земле, пытаясь не видеть признаки осуществления ее мечты.

 Его ночной кошмар. Удар ему в лицо.

 От скачки по этой земле его волосы встали дыбом.

– Я задала тебе вопрос, оловянный солдатик, – изводила она его, но дрожь в ее голосе противоречила ее грубым словам. – Что ты будешь делать, когда мы вернемся?

– Сыновья Люцифера, – богохульствовал Алекс, подстегивая кобылу, когда они проезжали мимо кучи камней для ее мемориала. – Я буду делать то, что всегда делал.

– И что это? – нахально спросила она.

– Стеречь мою проклятую кровать.

– Ты имеешь в виду мою кровать.

– Нет, она моя, – оскалился он, прилагая все усилия к тому, чтобы не обращать внимания на ее попку, прижавшуюся к его все еще возбужденной мужественности.

Он поморщился. Ее кровать, заявила она.

Его кровать, настаивал он, и его сердце раскрыло ложь.

Кровать не была его или ее.

Это была их кровать.

И он стал самым большим дураком в мире из-за того, что согласился с этим.

Глава 9

Спустя несколько вечеров, Мара любовалась произведенными ею в своей спальне переменами. Не столько изменениями, сколько дополнениями: тщательно подобранными и с особой скрупулезностью размещенными вещицами, предназначенными обеспечить ей уверенность в том, что входя в комнату, у нее больше никогда не возникнет ощущения присутствия незваного гостя.

В частности, некоего обладателя раздражающе обольстительной внешности, ростом в шесть футов и четыре дюйма.

А также необъяснимого холода в комнате и характерных скрипов, стонов и стуков посреди ночи, которые она объясняла фокусами Горячего Шотландца с целью напугать ее. За три последние ночи он извел ее подобными трюками, время от времени вызывая раскаты грома, достаточно громкие, чтобы разрушить оконные стекла, и посылая изредка вспышки молний.

Глубокой ночью она просыпалась от звуков открывающейся и закрывающейся двери, хотя та была надежно заперта!

– Подобные шутки устарели, оловянный солдатик, – тихо произнесла она, расхаживая по комнате и с каждым шагом чувствуя в себе растущую уверенность. – Ты обманулся.