Впереди — Днепр! - Илья Маркин

В распахнутом полушубке и надвинутой почти на глаза лохматой шапке Перегудов, резко жестикулируя руками, что-то настойчиво втолковывал окружившим его партизанам. Увидев подходивших Васильцова и Нину, смолк и торопливо пошел им навстречу.

— Провал? — сжимая руки Нины и вглядываясь в ее лицо, вместо приветствия проговорил он. — Ясно. Я догадывался, что стряслась какая-то беда. Ну, ладно, голубушка, сейчас не до разговоров, иди-ка отдыхай, потом обстоятельно потолкуем. Кленов, — крикнул он молодому, в лихо заломленной кубанке партизану, — скажи: пусть подлечат, если нужно, и создадут условия для отдыха.

— Да я… — пыталась заговорить Нина, но Перегудов мягко остановил ее:

— Ничего, ничего. Сил потребуется еще много, и отдыхать без разговоров. Зайдем ко мне, — сказал он Васильцову и размашисто зашагал к штабной землянке.

— Да-а-а, — выслушав доклад Васильцова, сжал он ладонями усталое лицо. — Провалились наши орелики. Ах, как они работали, как работали… Замучают теперь…

Он понуро опустил лысеюшую голову, сутуло сгорбился и с ненавистью проговорил:

— И нас кругом обкладывают. — Да, — встрепенулся он, вчитываясь в листок Нины, где бисерным почерком были изложены добытые разведчиками сведения, — это сейчас же передадим в Москву. Пока еще рация действует. Может, это последняя передача. Питание у радистов кончается, и надежд на получение никаких.

Совсем необычное, возбужденное и явно встревоженное состояние всегда спокойного Перегудова взволновало Васильцова. Забыв про усталость, он нетерпеливо ждал, когда вернется ушедший на рацию Перегудов, и пытался представить, что же произошло.

— Еле-еле хватило батарей на передачу донесения, — рукавом полушубка вытирая вспотевший лоб, изнеможенно проговорил Перегудов. — Оборвалась наша последняя ниточка. Ну, ладно, — встряхнул он головой, — не хныкать нужно, а дело делать. Так вот, Степан Иванович, положение-то у нас, — разложил он на столе старенькую карту, — можно сказать, отчаянное. Фашистское командование решило нас подчистую уничтожить. Всякая там полиция, жандармерия и охранники разные — чепуха! С этой сволочью мы бы запросто разделались. Войска, войска регулярные брошены против нас: пехота, артиллерия, танки и даже авиация. Лыжников из Альп и из Финляндии притащили. Вот как мы им поперек горла встали. Третий день наступают. От штаба бригады мы отрезаны, от соседей тоже. Одни-разъединственные остались. А против нас, смотри: здесь батальон пехоты, шесть танков и целый дивизион артиллерии; тут, между нами и штабом бригады, лыжники вклинились, с легкими минометами. Так шпарят — житья нет. Здесь вот еще батальон пехоты, девять танков и не меньше двух десятков минометов. К большаку придвигаются пять, а может, шесть рот пехоты, опять же с танками, с минометами и даже с гаубицами, а у нас ни танков, ни пушек, а только винтовки, автоматы, два минометишка, да и боеприпасов голодному на одну закуску. Но не в этом, собственно, беда-то, — помолчав, воскликнул Перегудов. — Жители, жители мирные, — вот кто сковывает нас по рукам и ногам. Больше двух тысяч женщин и детишек из окрестных сел скрываются у нас. Не бросишь же их фашистам на съедение. Спасать нужно. А где тут спасать, когда со всех сторон каратели наседают.

— Придется в глубь лесов уходить, — не отрывая взгляда от карты, проговорил Васильцов.

— Единственный выход, — согласился Перегудов. — Только не просто уходить, а драться. Вывести женщин и детишек, а всем, кто способен оружие держать, драться. Вот что, Степа, — положив руку на плечо Васильцова, продолжал Перегудов, — только без всяких разных обид и умозаключений. Ты поведешь жителей и всех наших больных, раненых в самую глушь лесов, а я со всеми партизанами прикрывать буду. Это единственный выход.

— Да, — невольным вздохом ответил Васильцов, — иного не придумаешь…

Четвертые сутки, отбиваясь от наседавших с трех сторон фашистских карателей, партизанский отряд Перегудова отходил в глубины брянских лесов. Как назло, стояли яркие солнечные дни и высветленные звездами погожие ночи. Ослепительно-чистый, девственный снег на просеках, полянах и свободных от леса прогалинах предательски выдавал каждый шаг партизан. Только дремучий сосняк и густые дубравы спасали от оптических глаз непрерывно бороздивших воздух вражеских самолетов.

Степан Иванович Васильцов вел колонну больных; раненых и спасавшихся в лесах местных жителей. Странная, горестно-скорбная была эта колонна. Полторы сотни розвальней с людьми, скудным запасом продуктов и кое-каким домашним скарбом уныло тянули отощавшие лошаденки. Между ними, утопая в рыхлом снегу, брели женщины и дети повзрослее, жалостно мычали продрогшие и голодные коровы, кое-где виднелись одинокие фигуры вооруженных мужчин. Ни смеха, ни громких выкриков и оживленных разговоров. Только приглушенный хруст снега, тяжелое дыхание людей и животных да редкие возгласы понукавших лошадей ездовых тревожили унылую глушь бескрайних лесов.

В первую ночь с трудом удалось пройти всего лишь менее десяти километров. Позади, на востоке, где остались главные силы отряда, то замирая, то вновь разгораясь, глухо рокотали отзвуки боя. Едва уловимо доносилась стрельба и с севера и с юга.

К утру вконец измученные лошади уж не подчинялись ни уговорам, ни кнутам. Не пройдя и половины намеченного пути, пришлось остановиться на дневку.

Васильцов рассыпал подводы среди угрюмых и безмолвных вековых сосен, выслал во все стороны дозоры и отправил донесение Перегудову.

Стрельба на востоке не утихала. Вернувшиеся от Перегудова лыжники привезли Васильцову коротенькую записку.

«Не задерживайся ни на секунду! — писал командир отряда. — Уводи колонну еще хоть километров на пять. Каратели жмут отчаянно. Держимся с трудом. Много убитых и раненых. Боеприпасов осталось совсем мало».

— Еще хоть пять километров, — повторил Васильцов, — в бледном свете раннего утра осматривая беспорядочный табор. От жующих последние остатки сена лошадей и коров валил белесый пар. В разных местах дымили костры, и вокруг них грудились женщины и дети. Дымилась и единственная во всем отряде, захваченная у немцев походная кухня.

— Сварилась каша? — спросил Васильцов чумазого повара с деревянным протезом вместо правой ноги.

— Еще бы малость подварить, да вот, — морща одутловатое лицо, показал повар на окружавших костры людей, — того и гляди поуснут — и не поднимешь.

— По малому черпаку хватит на всех?

— Должно хватить.

— Ну, быстро выдавай сначала детям, раненым, а потом остальным. Через полчаса тронемся.

— Тронемся? — удивленно округлил покрасневшие глаза повар. — Они же и с места не сдвинутся, враз попадают.

— А как же иначе, — кивнул Васильцов головой в сторону неутихавшей стрельбы.

— Воздух! — донеслось из глубины леса.

— Гаси костры, — прокричал Васильцов.

— И ты заливай топку, — бросил он повару. — Наверняка «раму» черти несут.

Над лесами и в самом деле плыла осточертевшая и солдатам на фронте, и партизанам в лесах «рама» — двухфюзеляжный немецкий разведывательный самолет. Пока «рама» кружилась вдали, все костры были погашены и в сосновом бору замерла прогорклая дымом настороженная тишина.

— Сюда, сюда прется, — отчаянно прокричала какая-то женщина, и все люди, не сговариваясь, словно по единой команде бросились к стволам деревьев. Только раненые партизаны невозмутимо лежали на санях да Васильцов с поваром стояли у погасшей кухни.

— Вот неразумные, — беззлобно упрекнул повар женщин и детишек, — вроде, как страусы: голову спрятали, а хвосты наружи. Да в таком лесище — будь у него хоть сто глаз — ни черта не рассмотрит.

В этом был уверен и Васильцов, но когда «рама» прогудела над бором и повернула на второй заход, он невольно шагнул в сторону ближней сосны.

«Фу ты, наваждение какое-то. Как мальчишка не смышленый», — мысленно выругался он и, выждав, когда разведчик отлетел к северу, приказал повару:

— Раздавай, только быстро.

Первыми к походной кухне прибежали санитарки, за ними потянулись детишки, а женщины с удивительным спокойствием и даже, как показалось Васильцову, безразличием продолжали стоять под деревьями, не глядя даже в сторону кухни.

От Перегудова прибежал еще один лыжник.

— Уводите скорее, командир приказал, — задыхаясь от поспешного бега, прохрипел он. — Фрицы танки пустили. Один подбили, остальные напролом лезут. Только и можем удержать, что за ручьем с оврагами. А овраг-то вот он, почти рядом.

Васильцов ждал, что сразу же после команды строиться в колонну начнутся жалобы, стоны, роптанья, но все подводы уже вытянулись между деревьями, а никто не проронил ни слова. Все молча, с каким-то упрямым ожесточением и настойчивостью делали свои дела. Притихли даже самые неугомонные мальчишки, безмолвно помогая запрягать лошадей и выводить подводы в общий строй.