Узор из шрамов - Кэйтлин Свит

— Ты проснулась. — Женщина в синем платье с серебряным поясом, чьи овальные петли отражали пламя подсвечника у нее в руке (все ее пальцы были унизаны кольцами).

— Да, — ответила я, подумав, несмотря на свое благоговение: «Это же очевидно; как глупо так говорить».

— Сядь, дитя. Дай на тебя взглянуть.

Я подчинилась и в тот же миг поняла, что стала другой. Моя кожа, голая под шерстяным одеялом, которое я прижимала к поясу, была чистой. Я не только видела это, но и чувствовала: во мне была легкость, глянец, из-за которого я ощущала себя словно гладкая металлическая вещь. Волосы исчезли. Я не чувствовала их тяжести на спине, а когда подняла руку, на голове оказалась только густая плотная щетина. На секунду я вспомнила косу из своего видения, но потом провела по черепу кончиками пальцев и заставила себя об этом забыть.

— Гораздо лучше, — сказала женщина. Она поставила подсвечник на низкий умывальный столик с чашей, второй и последний предмет мебели в комнате. На поверхности воды танцевали маленькие огоньки. Чистая, ожидавшая меня вода.

— Ты остаёшься, и это очень хорошо, потому что Игранзи старая и страшная, и люди не хотят платить, чтобы она смотрела их судьбы в зеркало. А ты… — Она скрестила руки, склонила голову и сомкнула губы, разглядывая меня. — По крайней мере, ты молода. Однажды ты можешь стать достаточно симпатичной, чтобы выманивать монеты из людских кошельков. Но одной из моих девушек ты не будешь никогда. Ты не станешь с ними общаться, и тебе не придется ложиться с мужчинами за деньги. Место провидца в стороне, а если ты об этом забудешь, тебя выпорют. В конце концов, важна не твоя плоть, и я не буду бояться тебя, как остальные.

Она сделала паузу; чтобы перевести дух, подумала я. Никогда не слышала, чтобы люди говорили так много.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, пока я здесь?

Мне стало ясно: теперь я в безопасности. И порка меня не пугала. Я расправила голые плечи и посмотрела ей прямо в глаза.

— Я хочу есть.

Ее брови взлетели вверх. Мне начинало нравиться, какой эффект я произвожу на взрослых.

— Наглая девица, — лениво произнесла она. — Ты получишь свой ужин. Наверняка это будет лучшая пища, какую ты ела в своей жизни. Что-нибудь еще?

— Моя мать. — Я даже не знала, что собиралась сказать эти слова, и их неожиданное появление — и внезапная дрожь в голосе — вогнали меня в краску. Я крутила одеяло в руках, таких чистых, до самых ногтей, что едва их узнавала. — Она ушла?

Женщина кивнула.

— Сразу, как получила медяки.

— Она обо мне не говорила? — Голос больше не срывался, но я все еще чувствовала дрожь в груди, смущаясь и злясь одновременно.

— Нет. — Она взяла подсвечник. Петли на поясе издали тихий поющий звон. Она подошла к двери и посмотрела на меня. — Твоя мать — ужасная женщина. Ты должна быть благодарна, что Узор привел тебя к нам.

— Да, — сказала я и вновь осталась одна, во тьме еще более глубокой, чем прежде, обнимая себя и чувствуя, как слезы, которых я не понимала, капают на мою новую чистую постель.

Девушки действительно меня боялись. При встрече в узких коридорах борделя они отступали к стенам. Если они были одни, то опускали глаза, а если нет, замолкали, принимаясь шептать и переговариваться у меня за спиной. Многие касались своих длинных волос. (Мои стригли раз в несколько недель, чтобы клиенты не обращали на меня внимания, хотя однажды Бардрем сказал: «Некоторым нравятся мальчики, так что иногда оборачивайся, особенно в темноте»).

В начале я почти не видела мужчин. Большую часть времени я проводила во дворе с Игранзи, а когда на улице становилось слишком холодно — в ее комнате, такой же маленькой, как моя, но наполненной удивительными вещами: морскими раковинами, подвешенными на цветных нитях, масками, вырезанными из огромных листьев, подсвечниками из вулканических камней в форме змей и рыб. В остальное время я сидела на кухне, где до хрипоты надрывался худощавый повар Рудикол, а Бардрем мог стащить для меня кусок мяса с приправами, яблоки или персики: пищу, предназначенную для мужчин, не для меня.

Мужчины, которых я видела в те первые месяцы, приходили к Игранзи. Она всегда отсылала меня прочь, но я подсматривала за ними с дорожки или от стены. Я оборачивалась через плечо, а Игранзи кричала: «Нола! Уходи!», даже не глядя в мою сторону. Мужчины были разными. Один — высокий, рыжебородый; на секунду мне показалось, что это мой отец или человек, которого мать за него выдавала. Но когда я с ним поравнялась, то поняла, что он моложе: его круглые глаза под рыжими бровями метались из стороны в сторону, и хотя я испытала облегчение, было немного жаль, что это не он — мне всегда нравилось, как он подмигивал, и как блестит его серебряный зуб.

Другой мужчина был низким и таким толстым, что его живот под зеленой шелковой туникой колыхался из стороны в сторону. Он дышал со свистом и пах кислятиной. Я уставилась на шелковую одежду и золотую цепь, едва видневшуюся под одним из его подбородков, и подумала: «Вот так выглядят богачи?»

— Почему к тебе приходят богатые мужчины? — однажды спросила я Игранзи. Стояла осень, три листа на дереве стали алыми, один — желтым, а остальные уже опали.

— По тем же причинам, что и все остальные, — ответила она, — в том числе женщины. Причины две, и скоро ты сама их поймешь. Они хотят услышать то, что, как им кажется, они знают о собственном Узоре. Или то, что их удивит.

— А если им не понравится твое видение?

Она улыбнулась своей беззубой улыбкой и взяла с моих колен зеркало. (Она не разрешала мне прорицать — да я и не хотела, — но говорила, что мне нужно привыкнуть к его ощущению).

— Многим не нравится. Многие угрожают, топают ногами, хватают и трясут, пока у тебя не закружится голова. Поэтому приходится учиться спокойствию. Ждать, когда пройдет их гнев, если он внезапный, или тихо говорить, прежде чем он накопится. Ты должна сказать: «Узор не определяется раз и навсегда. Я вижу истину о том, что было с тобой раньше и есть сейчас, и, быть может, твое будущее. Но в нем ничего не определено — оно лишь ожидает».

Я покачала головой:

— Нет, Узор определен. Так все говорят.

Игранзи молчала, заворачивая зеркало в квадратную синюю ткань с вышитыми на ней золотыми спиралями. Она положила его внутрь дерева и повернулась ко мне.

— В Сарсенае действительно так считают. Но не там, откуда родом я. Мы считаем, что хотя видения прорицателя — правда, не обязательно все случится именно так.

Я вновь покачала головой и, должно быть, нахмурилась, потому что Игранзи засмеялась: