Узор из шрамов - Кэйтлин Свит

Но пока есть только я.

Или так: Бардрем, Ченн и я, которая, скрестив ноги, сидит на ее постели.

Ченн меня стригла. Суставы Игранзи распухли, и она больше не могла держать маленькие бронзовые ножницы.

— Слушайте, — сказал Бардрем, разглаживая бумагу на покрывале. — Я почти закончил. — Он прочистил горло.

Это было одно из его длинных стихотворений, хотя с недавних пор они все стали длиннее и чаще рассказывали о битвах, чем о каплях дождя или о песнях ночных птиц, как раньше. В этом говорилось о сражении, которое случилось несколько веков назад, в смутные годы, где бился предок короля Халдрина — Раниор, великий Пес Войны. Строки поэмы полнились зримыми образами, и Бардрем едва успевал делать вдох. Я закрыла глаза, надеясь, что он подумает, будто я слушаю, а не дремлю.

— Кровавый рассвет, — говорил он, — и равнины Лодриджесса, подобные морю, под сарсенайскими звездами. — В основном я слышала щелканье ножниц и чувствовала, как руки Ченн смахивают волосы с моей одежды.

— Ну что?

Я открыла глаза. Бардрем стоял; иногда во время чтения он вскакивал и ходил по комнате. Его рука лежала на деревянной спинке второй кровати, стоявшей напротив кровати Ченн.

— Что, — повторила я, словно мне было что добавить.

— Величественно, — ровным голосом сказала Ченн. — Мне понравилось про армии на равнине, похожие на рой жуков. Впечатлило, когда горло островного короля разорвали псы Раниора, и, конечно, сам Раниор получился очень сильным и красивым. Как ты сказал? «Волосы чеканного золота и плечи, что несут на себе весь мир». Мне понравилось.

Щеки Бардрема покраснели. Я подумала: это от слов Ченн или из-за самой Ченн?

— Хорошо, — сказал он. — Этими частями я тоже доволен. — Он помолчал, глядя на свой листок. — Думаешь, королю Халдрину понравится? Он молод и наверняка оценит работу того, кто тоже юн. Такую важную работу, как эта.

— Не знаю, — Ченн промокнула мою шею влажной тряпкой, собирая крошечные колючие волоски. — Сам он не слишком величественный. Я слышала, как он говорил…

Слова повисли в воздухе. Я повернулась. Она смотрела в пустоту, держа в руке тряпку и словно окаменев.

— Ты была во дворце? — спросил Бардрем. На последнем слове его голос сломался, как это часто бывало в те дни: он говорил то как девочка, то как мужчина. — Так ты там жила, во дворце? Это же здорово, потрясающе! Ты отведешь меня туда, когда я закончу поэму, и скажешь королю, как верно я ему служил, сколько стихов могу написать…

— Нет, — сказала Ченн.

Я видела ее застывший взгляд и слышала в голосе уверенность, но в наступившей тишине слова в моей голове были еще слышнее.

— Значит, — сказала я с деланым безразличием, — ты и Телдару знала?

Ченн поднялась. Ножницы и тряпка выскользнули из ее рук и упали на пол.

— Я не буду об этом говорить, — ответила она, быстро переводя взгляд с Бардрема на меня. — Никогда. И ради вашего же блага, не просите меня об этом.

— Но почему? — Бардрем покраснел, и лист в его руке задрожал. — Почему нам нельзя об этом говорить, и почему ты ушла, и…

— Ченн. — Другой голос. В дверном проеме возникла девушка, которая до появления Ченн была последней новенькой. Она не смотрела ни на Бардрема, ни на меня. — Хозяйка ждет тебя в приемной.

Ченн покачала головой.

— Я… я не могу. У меня сейчас месячные. Хозяйка это знает.

На лице девушки возникла быстрая фальшивая улыбка.

— Она знает. Но о тебе спрашивает продавец шелка, который обещал ей скидку за товар. Он знает, что у тебя месячные, и ему все равно.

На секунду губы, щеки и подбородок Ченн задрожали, и она зажмурилась.

— Хорошо, — проговорила она и открыла глаза. — Скажи, что я иду. И оставьте меня, все.

Очутившись в коридоре, Бардрем ухватил меня за запястье.

— Ты слышала? — прошептал он.

— Конечно, — ответила я, но он не обратил внимания.

— Мы должны выяснить, сколько она там была, кого еще знала… нет, ты это слышала? Она знала короля Халдрина!

— Она не хотела нам говорить, и мы ничего не должны у нее выпытывать. — Это прозвучало чересчур самодовольно, потому что мне очень хотелось с ним согласиться.

— Но это же замок, Нола! Мне бы никогда больше не пришлось резать картошку или получать тумаки от того, кто пьян, недоволен девушкой или утверждает, что его разозлил суп… Я буду учиться своему истинному призванию у королевского поэта и однажды сам им стану.

Он все еще стискивал мое запястье, и я выдернула руку.

— По какой-то причине она оттуда ушла и не хочет возвращаться. И не говори мне о другой жизни — у тебя есть только эта.

Я ускорила шаг, чтобы он не видел моих внезапных слез и чтобы скрыть замешательство. Знакомые коридоры с потрескавшейся штукатуркой и закопченным деревом, моя комната с ковром и постелью, которая в те первые дни казалась такой роскошной. Оба места — лишь слова, но я могу увидеть и почувствовать их, как огонь на кухне, когда снаружи метет метель. «Замок»: он высоко, он ближе к солнцу, девушки в нем носят настоящие драгоценности, а мужчины любят их и не платят за это. В замке юный провидец может учиться в настоящей школе, в роскоши и безопасности, среди таких же, как он.

Несмотря на все свое любопытство, я говорила с Ченн о замке лишь раз и случайно. Мы были во дворе. Стояла весна: на дереве выросло двенадцать ярко-зеленых листьев с желтым оттенком, из земли пробивалась молодая трава, а у меня только что было приятное видение о человеке, спящем в обнимку с книгой. Мужчина, просивший о прорицании, был очень доволен и заплатил мне больше, чем собирался. Когда пришла Ченн, он уже ушел, и я напевала себе под нос, заворачивая зеркало в ткань.

День был жарким — один из тех ранних весенних дней, которые кажутся летними. Остановившись у дерева, она смотрела на меня и улыбнулась, когда я закончила. Я знала, что у нее, как почти у всех, кого я встречала, было две улыбки: притворная и настоящая, которая появлялась, когда ей действительно хорошо. Сейчас она улыбалась счастливой улыбкой, и от этого день становился еще светлее.

— Только что получила жалование, — сказала она. — Я почти собрала нужную сумму. Еще месяц, и я смогу уехать.

— Вот как. — Свет потускнел, хотя Ченн продолжала улыбаться. — И куда ты пойдешь?

Она скрывала это, как скрывала свою прежнюю жизнь, но сегодня подняла руки над головой, потянулась и ответила:

— На юг, где лето круглый год.

Я раскрыла рот, чтобы ответить, но слова вылетели из головы, как только я увидела внутреннюю сторону ее предплечий, на которых было два длинных морщинистых шрама.