Узор из шрамов - Кэйтлин Свит

«Я никогда не реву и не визжу, — подумала я. — А ты не собиралась меня стричь». Мне очень хотелось сказать об этом, но я не стала — вдруг женщина в синем передумает и выгонит меня из комнаты с занавесками и коврами обратно на улицу.

— Как тебя зовут? — Другой голос; с низкого табурета у камина поднималась женщина. Она была старой, скрюченной и горбатой. Казалось, будто она что-то несет — узел с одеждой или младенца. Ее кожа была очень темной, и я подумала, что она еще грязнее, чем я. — Как тебя зовут? — вновь спросила женщина низким, густым голосом с акцентом. Ее глаза были черными, а зрачки сияли, словно жемчуг (однажды я видела жемчуг на шее богатой дамы). Глаза провидицы. Я знала о них только из сказок, и теперь, когда увидела настоящие, по коже побежали мурашки.

— Нола, — ответила я и повторила громче, — Нола, — поскольку младенец вновь начал плакать, сопеть и кашлять, задыхаясь от слез.

— Я Игранзи, — сказала старуха. Подойдя, она твердыми сухими пальцами ухватила меня за подбородок. Ее кожа оказалась не грязной — она была темно-коричневого цвета с другим, таким же темным оттенком (отдаленно похожим на фиолетовый). Возможно, ее закалило солнце острова или солнце грядущего — какой-то свет, которого никогда не знали в Сарсенае.

— Ты умеешь прорицать, Нола? — спросила Игранзи.

— Умеет, — воскликнула мать, — она умеет! Я спросила ее о своем будущем — хотя, конечно, это было не по-настоящему, я просто сказала, — но этого хватило. Ее глаза стали огромными, черными, вот как ваши, миледи, она упала на пол, а когда очнулась…

— Нола, — Игранзи не смотрела на мою мать. Она не отводила от меня взгляда, а ее голос был твердым, но не грубым. — Ты умеешь прорицать?

— Я… я не знаю. — Видение о ночи и исчезновении было вчера; сегодня я страшилась надеяться.

— Испытай ее, — произнесла высокая женщина. — Немедленно. Если она провидица, и ты ее берешь, она нужна мне чистой.

— Хорошо, — сказала Игранзи, а потом обратилась ко мне. — Иди за мной.

И мы вышли из комнаты через дверь, которая вела не на улицу. Дверь была такой низкой, что даже горбатой Игранзи пришлось наклониться, а полумрак за порогом пах мылом и гнилым мясом. Несколько шагов, и перед нами появился выход, дверной проем, дрожавший в дневном свете. На секунду мне показалось, что он движется, но подойдя, я увидела занавеску, сделанную из лент. Изношенные, выцветшие, почти такие же грязные, как моя одежда, они казались мне очень красивыми. Я хотела остановиться, чтобы почувствовать на коже их легкие прикосновения, но мне пришлось выйти за Игранзи в прозрачный солнечный свет.

Четыре стены из серого камня, увитые желтоватым плющом, два этажа, балконы с деревянными перилами, а в центре — дворик. Увидев это мельком, я взглянула на балконы. К перилам прислонились женщины, смотревшие вниз — женщины и девочки не старше меня. Они молчали, не двигались, и никто из них не улыбался. На них были красные, оранжевые и багряные одежды, а руки (у кого-то бледные, как у меня, у других — темные, как у Игранзи) унизывали тонкие браслеты из меди и серебра. Одежду таких цветов я могла лишь вообразить, а металл, который видела прежде, всегда был серым и тусклым. Я посмотрела на каждую из них и выпрямилась, словно это могло сделать меня чистой и привлекательной.

— Иди за мной, — повторила Игранзи, указав на двор. Он был маленьким и пустым, если не считать деревянных мостков, проложенных по грязи, и низкого скрученного дерева с двумя ветвями и двенадцатью темно-зелеными листьями (я их сосчитала). Под деревом лежал плоский камень.

— Сядь, — велела Игранзи, и я села. Камень был холодным. Положив руки на его бока, я почувствовала, какие они гладкие — свидетельство прикосновений многих пальцев, гладивших его в ожидании.

Игранзи опустилась у дерева на колени. Только сейчас я заметила в его стволе отверстие. Края и верх отверстия были круглыми, дерево вокруг казалось светлее и было украшено резьбой. Зигзаги и спирали, волны и окружности, соединенные штрихами, легкими, но заметными, как вены под кожей. «Узор», подумала я и попыталась погрузить пальцы в камень, уже нагретый моим теплом. Узор был всеми жизнями и каждой в отдельности, всеми временами и единственным; Узор, который могли заметить только провидцы…

Игранзи сунула руки в отверстие, и ее плечи коснулись полосок ткани, висевших на гвоздях над резьбой. Некоторые были не больше ногтя, другие трепетали, как знамена, которые, подумала я, могут нести кошки, если бы они умели это делать. На больших кусках виднелись рисунки, вышитые золотой или серебряной нитью, и они до сих пор сверкали, хотя сама ткань добела выгорела под солнцем и дождем. К некоторым нитям были привязаны локоны, зубы и толстые маленькие мешочки, в которых лежало нечто, чего я не могла увидеть. Подношения или мольбы: «Покажи мне его будущее… покажи мне мое…»

— Что вызвало у тебя видение? — Теперь Игранзи сидела на корточках лицом ко мне. На коленях у нее была круглая медяшка, и она двигала по ее краю правым указательным пальцем; движение казалось одновременно сосредоточенным и бесцельным.

— Кровь моей матери, — ответила я. — Она чистила картошку.

— Ее кровь. — Брови Игранзи поднялись, на лбу образовались морщины. — Ага. Опасный узор. В нем сила: использовать его или быть использованной им. Это, — она положила мне на колени медную пластину, — не опасно, хотя для тебя пока что слишком сильно. Ты когда-нибудь смотрела на свое отражение в воде или в металле — в зеркале, таком, как это?

Я отрицательно качнула головой.

— Вообще никогда себя не видела?

Я вновь покачала головой. Внезапно, с тяжелым зеркалом на коленях, я подумала, что не хочу на себя смотреть, и закрыла лицо ладонями.

— Тогда, если у тебя есть способности, твое прорицание будет очень чистым.

Я прижимала ладони до тех пор, пока мои губы не сморщились.

— Я не хочу на себя смотреть, — сказала я странным искаженным голосом.

Игранзи улыбнулась так легко и быстро, что я (не привыкшая к улыбкам) подумала, не почудилось ли мне.

— Ты будешь смотреть не на себя. Не на себя, а на других, на тех, чьи лица тоже будут в зеркале. Сегодня, — добавила она, медленно поднимаясь на ноги и качнув горбом — или я себе это вообразила, — это будет Бардрем. Бардрем!

«Имя мальчика», подумала я. Я едва успела рассмотреть балконы и молчаливых девушек, когда показался мальчик. Он так быстро бежал по деревянным мосткам, что его светлые волосы развевались за плечами, а льняные штаны сморщились вокруг голеней. Когда он остановился, волосы упали на плечи, закрыв глаза, и ему пришлось завести их за уши. Как только он повернулся ко мне, пряди снова выскользнули.