Интим не предлагать, или Новая жизнь бабушки Клавы - Лина Богданова

— Нормальный у вас мальчик, — несмело утверждали те, с опаской косясь на светил, вынесших безапелляционный диагноз. — Вы только не торопите его. Дайте время. Пускай сам до всего дойдет. Из таких порой гении проклевываются.

Мама Рита не могла ждать. Ей требовалось в срочном порядке записать ребенка в изостудию и на английский. Начать осваивать новомодный способ чтения и секреты шахматных партий.

— Не надо нам гениев! — заявляла она в ответ, подобострастно кланяясь недовольным вмешательством дилетанта светилам. — Пусть все как у людей будет. Вы лучше подскажите, куда обратиться? Парню шестой год, а он три буквы в одно слово сложить не может.

— И не надо складывать! — не сдавался «дилетант». — Через год-полтора он развернутыми предложениями заговорит. Поэмы вам на сон грядущий рассказывать станет.

— Не надо нам поэм, — отмахивалась мама. — Нам бы три буквы в слово сложить…

— Накладывались уже, — не соглашался отец, в который раз вызволяя сына из цепких лап медконсилиума, — все заборы твоими буквами порасписаны!

— Молчи, неудачник несчастный! — кипела мама Рита. — Тоже мне, гений! Месяцами под машиной лежит, никак починить не может! А еще кандидат наук! Нет уж, хватит с меня гениев! Будем бороться за стандарт!

Сам Ромка стандартов не признавал. Ему нравился лежащий под машиной папа. И сама машина нравилась. Мощный внедорожник напоминал танк: в крыше имелся настоящий люк, до которого Ромка пока еще не дорос. Но ведь дорастет! Обязательно дорастет. И вот тогда…

«Три танкиста, — бурчал мальчик себе под нос на самолично придуманном языке, — три веселых друга», «а все хорошее и есть мечта…».

И представлял несущийся на всех парах джип и свою головенку в люке. Развевающиеся во все стороны волосы, слезящиеся от ветра глаза. Завистливые взгляды соседских мальчишек… «А еще лучше настоящую овчарку рядом! Как в кино… А папа за рулем, счастливый… А мама, мама пусть дома остается. Стоит себе у калитки и платочком машет. И улыбается, хотя бы раз в жизни…»

Мечты папы мало чем отличались от Ромкиных фантазий. Как же хотелось ему прокатиться с ветерком на полученном по наследству внедорожнике! Доказать жене, что кандидаты филологических наук кое-чего в технике смыслят. И кое-чего в жизни стоят. Кроме скромной зарплаты и еще более скромных гонораров от публикаций и репетиторства.

— Врешь, зараза, — шептал он, завинчивая и вывинчивая бесконечные гайки и винты, — я тебя сделаю! А в СТО пусть толстосумы обращаются! За такие деньги я готов днями и ночами под тобой лежать. Лучше велосипед ребенку куплю. Или путевку в санаторий… сыну в школу скоро, а он кроме родного города ничего в жизни не видел…

Николай прошел до перекрестка, заглянув в мусорные баки на обеих сторонах улицы. Не зря заглянул — вещмешок за плечами полнился двумя мятыми алюминиевыми кастрюлями, старой мужской курткой и рулоном обоев. Если так и дальше пойдет, можно будет к вечеру во вторцветмет заскочить, на пару бутыльков с закуской как раз выйдет.

К почерневшему забору на другой стороне улицы он подходил с волнением. Жив ли курилка?

— Жив… Ну и молоток! Булку будешь? Сдобная, между прочим. С изюмом. Лови кусок! И сам не прочь полакомиться, но другу нужнее…

Мухтар хотел залаять, но передумал. Человек за забором был ему знаком. Относительно. С начала осени заглядывать стал. Слова ласковые говорит. Сопереживает. Эх, такого бы хозяина заиметь. Понимающего. Щедрого.

Поначалу отношения у них не складывались. От человека неприятно пахло. И потом, на каких основаниях посторонние вмешиваются в личную собачью жизнь? И вообще: приближение к охраняемой территории чревато неприятными последствиями. На то Мухтар тут и посажен, между прочим. И не зря посажен!

Ох, как же он старался отвадить подозрительного незнакомца. Подумаешь, слова ласковые говорит, смотрит по-доброму, хлеба куском норовит поделиться. Не иначе — злоумышленник. К хозяйскому добру подбирается. Так мы его и пустили!

Пес кидался на забор. Остервенело лаял. Злобно рычал. Скалил страшные зубы. Яростно метался по загону с самыми серьезными намерениями.

Человек отступал. Успокаивающе покачивал руками. Сожалеюще — головой. Чего жалел? Или кого? Псу некогда было вдаваться в ненужные подробности. Он воинственно протестовал против вынужденной близости. Лаял, вскакивал на свою будку, призывал весь мир в свидетели своей грядущей победы.

— Ну ты и дурень, — покачивал головой незнакомец. — Тебя бросили, а ты перед предателями икру мечешь. Я-то пойду, а тебе в этой жиже навозной век вековать.

А кто говорил, что служба бывает исключительно приятной? Вот именно что никто! Мухтар прекращал лаять, переходя на монотонное рычание. Показывал незваному гостю свое презрение и готовность в любой момент вцепиться обидчику в глотку.

— Ну и лежи себе! — сдавался, наконец, человек. Перекидывал через забор жалкую свою подачку и уходил. До следующего раза.

Наведывался нечасто — в неделю раза три. И начинал все заново.

— Я ж к тебе со всей душой, сам посуди! Хожу прям по расписанию. Угощенье приношу, заметь, а мне это нелегко достается. Чего хочу? А чтоб я сам знал!

Постепенно активные военные действия перешли в состояние затяжной вялотекущей обороны. Мухтар потявкивал, пару раз в течение визита уже без особого энтузиазма кидался на забор. Время от времени рычал, предупреждая о своем присутствии. К категории идиотов он не относился, а посему на мелкие провокации не поддавался. Ждал крупных. Не так чтобы очень, но ждал. Временами отсиживался в своем «танке», беззлобно скалясь на нахала через люк. Чувствовал себя если не танкистом, то как минимум пограничником в дозоре. Только попробуй сунься! Мы свой хлеб по полной программе отрабатываем. А чужого нам не надо.

Николай дивился собачьей верности. Ведь кинули беднягу. Элементарно кинули! Ладно бы хоть по-честному — выпустили из вонючего загона на все четыре стороны. Так нет же! За преданность вручили псу бессрочную путевку в ад. А как еще можно назвать загон три на три метра, с трех сторон огороженный ветхим забором, а с четвертой примыкающий к западной стороне дома? Ни травинки кругом, ни былинки. Ни солнечного лучика.

Красавец овчар едва помещался на голом пятачке вместе с нелепой, явно не соответствующей его размерам будкой. Ел, пил, спал тут же. Как и естественные потребности справлял. Прямо себе под ноги — все равно больше некуда. Дожди размывали собачьи экскременты по всей территории. Солнце практически не проникало в зону стихийного бедствия, освещая лишь облезлый фронтон дома да форточки на давно не мытых окнах.

Бедолага страдал от собственных испражнений: язвы на лапах не поддавались самолечению. А на более-менее сухой крыше долго не высидишь: и