Интим не предлагать, или Новая жизнь бабушки Клавы - Лина Богданова

— Старший…

— Не бери в голову, капитан, — усмехнулся Николай. — Митрича хлебом не корми, дай человека унизить. Ну, кажется, разобрались. Без обид?

— А как насчет прописки?

— С этим сложнее. Паспорта у меня на данный момент нет.

— Непорядок.

— Не то слово! Этот непорядок мне всю жизнь изувечил. Через него я дома лишился, пенсии. Да что там пенсии — семьи.

— Разберемся…

Февраль в этом году не уставал удивлять снежными бурями и лютыми ночными морозами. Впрочем, в тесной гостиной Митричева особняка о том мало печалились. Хозяин на улицу практически не выходил. Разве что ради спортивного интереса. Перетащил патефон с кухни, устроил любимую игрушку у печки. Крутил своих танкистов с утра до ночи, прерываясь на просмотр новостей. В доме появился старенький телевизор, презентованный Николаю благодарными клиентами.

Да и вообще жильцом своим Митрич был доволен, насколько он мог быть чем-то доволен в этой жизни. Ворчал, конечно, хотя больше для порядка. На то и хозяин. А так — грех жаловаться. Николай с утречка за продуктами сгоняет. Приготовит завтрак. Простирнет, подметет. Потом на подработку свою ускачет. Вместе с Шариком. Весь день где-то шастают. А Митрич не в обиде — тихо дома, никто нервную систему на прочность не испытывает.

Вечером почаевничают и разойдутся по своим углам. Николай за рюмочкой-другой, глядишь, утюг или бритву электрическую починит. Шарик от печки ни на шаг. Но чует все за стеной. Побрехивает на прохожих.

Все спокойнее.

Ему тоже новая жизнь по вкусу пришлась. А кому не придется? Целый день рядом близкий человек. И приласкает, и в обиду не даст, и накормит. Будку за домом выстроил — всем окрестным псам на зависть. Шарик и рад бы новые хоромы обжить, да жалеет его хозяин, дома держит, пока зима. Но с весны выпускать обещал. А слово он держать умеет. Об этом и беспокоиться не стоит.

Мечты, как пелось в доносившейся с противоположного конца улицы песне, сбывались. Оставалось только справляться с поступающими радостями.

Шарик справлялся неплохо. В свободное от забот, связанных с сопровождением хозяина, время он предпочитал соседство с печкой. Или с кокеткой Мэри из трехэтажного коттеджа. И с Митричем отношения приближались к уровню приятельских. Старик почти прекратил свое нытье и вечное бухтение. Снисходил порой до сахарной косточки или вчерашнего пончика. Выделил Шарику половик для лежки. И время от времени вел с собакой долгие беседы о видах на урожай и смысле жизни. Планы Митрича по поводу освоения пришедшего в запустение участка не могли не впечатлять. Даже далекий от садово-огородных премудростей Шарик отчетливо представлял масштабы работ, главные роли в которых, само собой, предоставлялись Николаю. Весна, а за ней и лето обещали быть насыщенными и продуктивными.

Единственное, что беспокоило новоиспеченного Шарика, это забота о сохранении выпавшей на его долю широкой и ослепительно приятной белой полосы. Вот если бы удалось умереть прямо на ее белоснежной середине! В один день с хозяином. А лучше — в один час. Нет, Шарик не стремился к смерти. Просто всеми силами старался, чтобы полоса получилась бесконечной. Для себя и для Николая. Ну и для Митрича, конечно, тоже ведь человек. Дом-то его. И печка тоже.

«В сердце необитаемом снова любовь поселится…» — с воодушевлением подпевал далекому Антонову Николай, ремонтируя скошенную-перекошенную Митричеву калитку.

Поток неторопливой и вполне комфортной жизни захватил и его. Он даже пить меньше стал — неловко как-то напиваться до потери пульса на безвозмездно отведенной жилплощади. Да и перед работодателями неудобно: многие от его перегара нос воротят. Отказывают опять же. Не доверяют. И правильно делают — на пьяницу надеяться опасно.

Один Шарик принимал его как есть. Похоже, любил даже. Доверял. Верил. Оттого еще хуже становилось Николаю под вечер. Пить или не пить? Вон ведь как псина смотрит. Эх, псина-псинушка, ну как тебе объяснить? Самое главное, что в объяснениях ты не нуждаешься. А понимаешь более любого человека. И принимаешь. И никуда от этого понимания с принятием не деться. Но и вино не отпускает. Эх, была бы у Николая воля!

А ведь была когда-то. Только давно это было. Потом эмоции взяли верх. За ними — алкоголь. Или сначала алкоголь. Или сначала потеря жены. Наверное, все-таки потеря.

— Нашел оправдание, — ворчал он, понимая всю бесперспективность своего ворчания, — недаром считают нас, алкашей, изворотливыми и хитрыми существами. На все пойдем ради собственного благополучия. То бишь рюмки-другой.

Странно… прежде он на философию сил не тратил. Ему и без философии прекрасно жилось. Прекрасно ли? «Вечно молодой, вечно пьяный» — как в песне поется? Нет уж, до прекрасной прежней Николаевой жизни как до луны. И захочешь не полетишь. Да и не хотелось.

Теперь он был нужен. Несчастному скандалисту и склочнику Митричу, настроившему против себя родных и знакомых. Кинутому на произвол судьбы и сварливой соседки Шарику. Неумелому автолюбителю Ромке-старшему. Требующему внимания и заботы старому дому. И еще двум дюжинам образовавшихся на фоне удивительных перемен клиентов.

Мечты сбывались, как и пророчил известный автор и исполнитель с белорусскими, как поговаривали, корнями. Сбывались и плавно переходили в новые. Карапузов — дай ему Бог здоровья — всерьез занялся Николаевыми документами. Выяснил, что бывшему прапорщику и воину-интернационалисту выделена благодарным государством неплохая пенсия, дожидающаяся адресата на банковском счете. Нашел его семью, выяснил причины и последствия крутого жизненного поворота. Взялся восстанавливать справедливость.

Николай воспрянул духом. Пенсия ему уж точно не помешает. Можно обновить летнюю кухню в саду благодетеля. Просторное помещение вполне подходило для жилья одинокого и не претендующего на пентхаус отставника с собакой. Печка там добротная. Закуток для спальни вполне подходящий. Окна в сад выходят. И чердак яблоками пахнет. Почти как в родительском доме. С такой благодатью ни одна квартира не сравнится, пускай сын с невесткой не переживают. Появится у Николая паспорт, он у Митрича пропишется, тот обещал. А в благодарность свозит старика на Нарочь.

Пускай хоть раз в жизни море посмотрит. Море не море, но впечатлений должно хватить. А заодно и Ромкиного сивку-бурку обкатают.

— Вот потеплеет, и до ума доведем внедорожник, — рассуждал проклюнувшийся в душе оптимист. — Там работы дня на три осталось. Максимум — на недельку. Как раз к моей пенсии поспеет. Бензин поставлю, сам Ромка вряд ли сподобится, всю жизнь на мели сидит наш кандидат. И малыш с нами поедет. В люке своем — глядите-ка, еще один танкист нарисовался. Развелось нас… И Шарик. Хотя нет, весной не поедем. Ромку