Мгновения с Юлианом Семёновым - Борис Эскин

Эти записки, которые я предлагаю вниманию читателя, – об Испании на изломе.

Именно тогда (я имею в виду лето 1974 года) некоторые издательства и журналы, несмотря на улюлюканье фалангистской прессы, начали всерьез обращаться к истории гражданской войны, к первой схватке с фашизмом. Тогда из-за препон, чинимых властями, трудно было говорить впрямую – обращались к памяти Хемингуэя, который связал свою жизнь с антифашистской борьбой испанского народа…»

Историки единодушно считают мятеж генерала Франсиско Франко против республиканской власти в 1936 году – первой серьезной репетицией фашизма накануне грядущей мировой войны.

– Обратите внимание, – говорил в одной из наших бесед Юлиан Семенович, – не случайно в борьбе фалангистов с интербригадами была задействована вся машина гитлеровских спецслужб – РСХА (Главное имперское управления госбезопасности), разведка гестапо, агенты тайной полиции, потом и абвер. Там, в Испании они отрабатывали систему взаимодействия, совместных тайных операций – так сказать, технологию борьбы с «врагами рейха». Я пытаюсь это показать в «Провокации»…

И не столько острый детективный сюжет интересовал автора, сколько борьба двух человеческих начал, двух мировоззрений. Семенов обнажал фашизм как машину безнравственности, чуждую добру, антипод понятий совести, долга, любви. Отсюда так много философствования в пьесе, размышлений на темы морали и добродетели – короче, разговоров, далеких от бытовизма.

Все это требовало нестандартных постановочных решений и определенной переориентации актерских навыков. Ничего не поделаешь, даже самые крупные артисты, по большей части – крупные консерваторы!

Геннадий Примак сумел без особых конфликтов, мягко, но бескомпромиссно втиснуть исполнителей в не очень привычную для них стилистику, ближе всего напоминающую брехтовский театр.

Правда, тихий бунт актеров чуть было не разразился бурной стачкой. Иных возмущало, что Гена постоянно требовал сдерживать эмоции, не очень-то «рвать кулисы». Вызывали удивление «примитивные», на взгляд актеров, привыкших к «выразительной пластике», статичные фронтальные мизансцены – когда лица исполнителей обращены в зал, даже если ведут диалог между собой. Корежила отрешенная манера произношения текста, на которую постоянно сбивал исполнителей режиссер. Словом, господа «дипломированные реалисты», уверенные, что работают «по системе Станиславского», подошли к точке закипания.

Примак в какой-то момент тридесятым нюхом уловил приближение грозы. Однажды остановил репетицию, пригласил всех в буфет на чашечку кофе, и завел «душеспасительные» разговоры – о Брехте, о его театре, пограничном между «перевоплощением» и «представлением», о своем учителе Любимове и поисках иной сценической выразительности…

– Понимаете, Семенов в этой пьесе очень близок, как драматург, к тому, что делал Бертольд Брехт, и играть «Провокацию» в обычной реалистической манере – значит, обречь спектакль на провал. А принципы «Берлинен ансамбля» вызваны ведь историческими причинами: выдающийся немецкий писатель и режиссер силой обнаженного искусства противостоял мутному потоку неосознанных, оглупляющих массы эмоций, которыми воспользовались в своих целях фашисты…

Я тоже пришел на помощь «агитатору»:

– В конце пятидесятых великая Елена Вайгель, после показа в Москве прославленного брехтовского спектакля «Матушка Кураж», говорила журналистам и театральным деятелям о своем желании подвести зрителя к «волнению от мысли». В гриме и всклокоченном парике, в рваном платье, даже неся яркую старческую характерность, то есть претворяясь в матушку Кураж, она оставалась на сцене Еленой Вайгель. И словно оценивала со стороны каждый поступок своей героини, сохраняя при этом трезвость ума и какую-то отстраненную протокольность рассказа. Жена и соратница Брехта, как никто другой, понимала его театральные принципы…

Практически уже начались прогоны, а я так и не знал толком, успеет ли Семенов вернуться к премьере из своей южноафриканской командировки.

В принципе, рекламная задача была выполнена с лихвой. Статьи, анонсировавшие спектакль, хорошо подготовленные «борзые» (сотрудники БОРЗа – бюро по организации зрителей), красивая афиша, наконец, интригующая информация о зрительской конференции с участием Юлиана Семенова, – все это сделало свое дело: билеты были проданы на месяц вперед. В общем, театралов взбудоражили, а, значит, «авантюра» увенчалась успехом. Еще б одна «малость»: дабы новая работа театра понравилась публике!

Когда точно появится «виновник торжества», главная «приманка» зрителей – сам Юлиан Семенов, сказать я не мог. Утешало, что по давней театральной традиции премьерными считаются первые десять представлений, а это – минимум месяц-полтора, и уж за такой срок знаменитость, наверняка, окажется на спектакле.

Он позвонил в день премьеры. Сказал, что, увы, на первое представление не успевает. Просил поздравить театр и участников спектакля. Передавал огромный привет севастопольцам. Заверил, что исполнит свое обещание по поводу зрительской конференции.

Премьера «Провокации» состоялась 15 марта 1985 года.

Ажиотаж вокруг семеновского спектакля возродил интерес и к другим работам театра, на что мы, собственно, и надеялись! Администраторы с радостью заметили, что горожане вдруг стали покупать билеты на давно утратившие зрителя постановки.

Утром 19-го, в день третьего показа спектакля раздался звонок из Парижа.

– Прилетаю в Симферополь рейсом из Луанды. К спектаклю успею…

Я помчался в аэропорт. Примак оставался в театре – надо было успеть кое-что подчистить, поговорить с отдельными исполнителями, выверить свет, уточнить с машинистом сцены перестановки декораций, поработать со звуком.

… Небо над летным полем сияло мартовской бирюзой – ни единой помарки! В международном секторе уточнил время прибытия самолета. Задержки, слава богу, не предвиделось. Борт из Анголы с промежуточной посадкой в Париже прилетал в Симферополь к пяти часам. Начало спектакля, как обычно, в 7.30. Езды до Севастополя час с копейками. Все должно получиться о’кей.

«Боинг» действительно приземлился во время. Я видел, как автобус с пассажирами направился от трапа самолета к залу досмотра. Время еще было, вышел подышать свежим воздухом.

Вдруг слышу, кто-то зовет:

– Борис!

Сразу не дошло, что окликают меня.

Но крик повторился. И голос был явно знакомым.

Огляделся. Никого.

– Борис! – в голосе появилось раздражение.

За решеткой ворот, ведущих к летному полю, какой-то бородатый человек в маскхалате махал рукой. Мне?

Я подошел поближе.

Вот те на – Семенов собственной персоной!

– Юлиан Семенович, я жду там… у зала досмотра.

– Так. Привет. Подойдите к девочкам и скажите, чтоб открыли ворота. Времени у нас в обрез.

«Открыть ворота, минуя таможенников? Похоже, меня поднимут на смех».

Но пошел к стойке регистрации.

– Там Юлиан Семенов… просит, чтоб открыли…

Сотрудница ничуть не удивилась этой «наглой» просьбе, защебетала:

– Ой, прилетел! Юлик!

Вспорхнула, побежала за перегородку. Вышел начальственного вида субъект в синей форме и аэрофлотовской фуражке, стремительно зашагал на улицу. Я – за ним.

К моему превеликому удивлению летный чин быстро открыл амбарный замок, распахнул решетку, заулыбался во весь каскад серебряных зубов.

– С прилетом вас, Юлиан Семенович!

Тот покровительственно пожал