Мгновения с Юлианом Семёновым - Борис Эскин

Брови мэтра удивленно приподнялись.

Ага, понятно: знакомивший наш егерь, прихорашивая мой образ, не сказал, что в завлитах я всего лишь пару недель, а еще два месяца назад вояжировал с репортерским магнитофоном на плече по райскому Лас-Пальмасу – там, на Канарских островах ремонтная база черноморских судов.

– А Саша представил вас как поэта, актера и режиссера. Выходит, еще и моряк, и мой коллега – журналист. И тоже неравнодушен к Испании!

Я знал, что Семенов несколько лет заведовал корпунктом «Литературной газеты» в Мадриде и неплохо владел испанским. И все же не преминул прихвастнуть, прочитав из Гарсиа Лорки – на языке, который мне казался испанским: «Эль барко собрэ ламар…»

Хозяин «бунгало» подхватил строку, раскатистым «р» подчеркивая какое-то особо звонкое, видимо, каталонское произношение.

Словом, обменялись «верительными грамотами».

Юлиан посмотрел на часы.

– Перейдем к делу. Похоже, я нашел то, что вам нужно. Пьеса никогда не шла на театре… – он несколько замялся и уточнил: – В Советском Союзе. Была попытка поставить в Праге, но что-то у них не склеилось.

Он расстегнул застежки на желто-красной, «испанской» папке, вынул титульный лист. На нем от руки было написано: «Юлиан Семенов. ПРОВОКАЦИЯ. Драма в двух действиях».

– Действующих лиц, конечно, многовато. Но при необходимости можно подсократить…

Честно говоря, невольно удивила такая мгновенная авторская «уступчивость», как говорится, априори. Потом не раз убеждался: Семенов, к счастью, не страдал комплексом «неприкасаемого гения».

Договорились, что, как только прочитаю пьесу, звоню, и мы встречаемся снова.

Естественно, проглотил «Провокацию» залпом, едва вернулся домой. И… зачесал в загривке. Сердце от восторга не колотилось, разум не восклицал «Да-а-а!» При всем том, что наворочено событий и детективных перипетий невпроворот, острый сюжет тонул в длиннющих и довольно скучных монологах героев, весьма декларативных, хотя и чрезвычайно умных, нашпигованных бездной неизвестной доселе (по крайней мере, мне) информации, великолепных логических построений, отточенных и остроумных афоризмов.

Время действия пьесы – 1938 год, конец Гражданской войны в Испании. Поражение интербригад. Первая серьезная вылазка фашизма. Среди действующих лиц: коммунист-республиканец, которого автор с вызывающей прямолинейностью называет Пьер Республикэн, влюбленная в него танцовщица Ани, резидент гитлеровского «абвера» Рогмиллер, агенты СД, таинственный Азиат, шеф полиции, монах, портье. И, конечно же, как нередко у Семенова, – Журналист, в коем легко угадывается характер, ум, авантюрность и образованность самого Юлиана.

Весь сюжет крутится вокруг саквояжа, в котором хранятся списки оставшихся в живых и перешедших в подполье республиканцев. Охота за списками, которую ведут и гитлеровцы, и фалангисты, составляет сквозное действие пьесы.

На встрече со зрителями после премьеры (о ней разговор дальше) Юлиан Семенович скажет:

– История спасения саквояжа с именами оставшихся республиканцев – она имела место быть (любимое выражение Юлиана. – Б.Э.) Имела место быть и трагическая судьба женщины – такая, как у нашей Ани…

Героиня пьесы – танцовщица Ани под занавес погибает, унеся с собой тайну саквояжа.

В «Провокации», как и в любой вещи Семенова, отправная точка сюжета – реально существовавший факт. Его величество Факт – главный возбудитель творческого процесса знаменитого «детективщика». Потом, по ходу работы факт этот может преобразиться до неузнаваемости, но толчком для писательской фантазии Юлиана всегда становился обнаруженный им самим в архивах или «подброшенный» друзьями-чекистами документальный случай. И в этом смысле беллетрист Семенов до конца дней своих оставался журналистом, репортером, для которого Факт – есть Бог, а все остальное – от Бога: умение увлечь читателя повествованием, мастерство фразы, страсть, интеллект.

К трем часам ночи прочитал «Провокацию» вторично. Нет, конечно, Семенов есть Семенов: сама фабула драмы, безусловно, увлекательна, фейерверк неожиданных сюжетных поворотов, есть сочные образы. Но… Все несколько расхристанно, порой не сходятся концы с концами, удручает многословие – как это ни парадоксально, велеречивость уживается с диалогами, словно написанными Хемингуэем, – лаконичными, замешанными на тонком подтексте, на «втором плане», диалогами, где есть, что играть актерам. Но вдруг – рядом с железной логикой рассуждения героев – абсолютно никакой логикой не объяснимые, не мотивированные эмоционально, их поступки.

Короче, радость обретения «права первой ночи» сменилась растерянностью и разочарованием, в которых самому себе не хотелось признаваться. Пьеса пока явно сырая, над ней работать и работать. Но захочет ли мэтр? И, вообще, как сказать знаменитости об этом? Еще разобидится, засунет свою драму в желто-красную папочку и вернет ее в нижний ящик старинного секретера. А нам позарез нужен на афише Семенов! Мне уже виделись рекламные щиты с интригующей припиской: «Право первой постановки предоставлено автором Севастопольскому театру имени А. В. Луначарского»…

Я был совершенно желторотым завлитом, и «разборки» с маститыми драматургами еще только предстояли: Михаил Рощин, Александр Гельман, Эдуард Радзинский, Александр Галин… Очень скоро придет умение дипломатично, но упрямо вынуждать даже авторов подобного масштаба где-то что-то подсократить, поменять или дописать – разумеется, от имени постановщика, которому так удобно свалить сию неприятную миссию на заведующего литчастью!

Но с Семеновым все оказалось намного проще и легче.

Прочитав в третий раз пьесу, ознакомив с «Провокацией» членов худсовета, я отправился в мухалатское «бунгало» Юлиана Семеновича с хорошо подготовленными аргументами для разговора о правке.

Запустил «леща»: мол, прочитал на одном дыхании, однако… есть кое-какие просьбы….

Юлиан, тертый калач, внимательно пронзил меня смеющимися угольками глаз.

– Так, перейдем к делу. Что не понравилось?

Я выложил свои сомнения.

Похоже, он не ожидал такого количества претензий. Молчал, явно надулся.

Потом поскреб ежик на затылке, тон его стал отрывистым и деловитым:

– Давайте порешим следующим макаром. Я приму все замечания, но при условии, что это будут ваши с постановщиком совместные предложения. Согласны?

– На сто процентов!

– Вот и ладненько. А теперь потолкуем о режиссере.

Я понял, что кандидатура у него припасена заранее.

– Есть парень – лучше его никто в советском театре товарища Семенова не ставит.

Фраза прозвучала столь комически официозно, что Юлиан сам же рассмеялся. И спародировал под Сталина:

– Как и товарища Йосифа Выссарионовича ныкто лучше, чем товарищ Бэриа нэ понэмал!

Н-да, начало многообещающее!

– Нет, без шуток. Я видел в Свердловске «ТАСС уполномочен… » в его постановке. Это мощно, емко, умно.

– Кто такой?

– Геннадий Примак.

И после паузы, видимо, заметив мое разочарование, добавил:

– Он ученик Любимова…

Год назад Юрия Петровича Любимова, руководителя легендарного театра на Таганке, лишили советского гражданства, и не было газеты, где б имя мастера, еще недавно гремевшее на всю страну, не обливали грязью.

– Увы, – усмехнулся я, – в рекламной кампании имидж