Дорога на Тмутаракань - Ю Продан

Киевская дружина сворачивала на Залозный шлях.

Сотник молчал, выжидая, что скажет князь.

- Вели подать мне воды напиться, - Святослав вытер ладонью вспотевший лоб, отер руку о потемневшую от пыли и пота холку Кречета.

- Вода у нас добрая, ключевая, - отозвался сотник и зычно крикнул одному из своих воинов: - Воды князю! Да поскорее!

Отдав приказание, он снова умолк, разглядывая Святослава. Кажется, давно ли прискакал сюда, на погост, совсем юный княжич со своим старым дядькой. А теперь, гляди ж ты, витязь! Идут годы, идут...

- Что молчишь? - насупился Святослав. - Докладывай, как служба идет. Давно ли видали степняков?

- Печенегов давненько не видать в наших краях, с прошлой осени. А хазары, с полсотни, нынче утром проскакали вон там, за пригорком. В той стороне село Криница, боюсь, как бы там беды не натворили...

- А пошто ж не послал туда своих воев? - князь еще больше сдвинул брови к переносице. - Пошто сам туда не поскакал? Живота своего пожалел?

Лицо сотника налилось кровью, его тяжелые узловые руки стиснули рукоять меча. Он хотел резко ответить князю, но подбежавший воин подал Святославу большой, выдолбленный из дерева ковш, князь, макая усы в воду, стал жадно пить, покрякивая от удовольствия - до того была хороша родниковая холодная водица! - и сотник, успев остыть, молвил уже спокойно, без обиды:

- Живота своего мне не жаль, княже, ежели положить его с толком. Да ведь воев у меня - как кот наплакал! Только-только хватает, чтобы себя оборонить да не допустить до беды гостей наших али заморских, когда они у нас, в погосте, на ночевку станут. Дозоры высылаю в поле, как велено, а в село куда послать полсотни воинов? Я ж тогда сам-один на весь погост останусь! Хазары ж наглеют. Лето подходит - и они уже тут как тут. То большая орда, то малая. Нету от них спокоя...

А дружина киевская все шла и шла. Мерным шагом, как ратаи в поле, двигались, поднимая густую пыль, пешие ратники в кольчугах и шеломах, с мечами и луками, а кто и с тяжелыми шестоперами. Поляне, северяне, кривичи, древляне... Сыны земли Русской, ее кормильцы и защитники.

Снова пошла конница, во главе ее - воевода Свенельд, правая рука киевского князя.

Сотник умолк, с завистью глядя на такую силу. Святослав перехватил его взгляд.

- Ну, стереги рубежи русские! - трогая коня, бросил он на прощание. А нам - вперед, путь не близкий...

- Удачи тебе, княже! И я бы сходил на хазар, кабы ты дозволил...

Но Святослав был уже далеко. Он скакал, догоняя головной полк. Конные сотни и тысячи во главе с нетерпеливым воеводой ушли далеко за пределы невзрачного погоста. Прошло немало времени, прежде чем князь поравнялся со своим любимцем Бориславом, придержал взмыленного Кречета, пустил его шагом рядом с гнедым конем воеводы. Оба, Святослав и Борислав, не проронили ни слова, только понимающе оглядели друг друга.

Их лица охлаждал набежавший с востока ветер. Ветер с хазарской стороны...

Войско шло через порубежные земли, по тем местам, где проходила зыбкая и неустойчивая черта, отделявшая оседлую трудолюбивую Русь от хищного и враждебного мира кочевых орд, от неизвестности, в любой час грозившей огнем и сабельным ударом. Ровные поля чередовались с холмами, луга и полоски, засеянные овсом и пшеницей, - с рощами и перелесками. Все реже встречалось человеческое жилье - мазанки и землянки, робко жавшиеся друг к другу в балках и у степных речек, в местах, не бросающихся в глаза. Заслышав шум проходящего войска, выходили к Залозному шляху смерды в драных рубахах и свитках, выбегали женщины и дети. И малые и старые чинно стояли у дороги и, прикрывая глаза от слепящего солнца, глядели и глядели на клубящийся пылью поток конных и пеших воинов. Светлели напряженно-встревоженные лица людей, в глазах зажигалась надежда: может быть, это войско прогонит степную нечисть, даст свободно вздохнуть простому люду, избавит его от хазарских набегов?

Поглядывая на солнце, неуклонно совершавшее свой извечный путь по синему безоблачному небу, князь определял время привала и приказывал дружине остановиться на отдых. Он выбирал места у речек, где можно напоить и людей и коней. Дружина отдыхала, но дозорные густой цепочкой - чтоб ни один степняк не проскользнул! - окружали место привала.

Все дальше к югу уводила от Киева русских воинов утоптанная, укатанная за столетия дорога. Маячили по бокам ее курганы, оставшиеся здесь как память о древних, давно исчезнувших народах. Все реже встречались рощи и человеческое жилье, вытесненные степным раздольем.

Перед вечером, когда на горизонте возникла лиловая дымка, князь посоветовался с воеводами и велел дружине сворачивать влево к востоку. Покидая Залозный шлях, кони нырнули в волны степных трав, поднимавшиеся им по грудь.

А навстречу дружине с востока тянуло гарью.

Дружинники, уставшие за первый день похода - первый день всегда самый трудный! - невольно подтянулись, возбужденно переговариваясь и бросая вперед беспокойные взгляды. Может, скоро встретится неприятель? Может, скоро сеча?

Князь молчал. Он помнил, что ему докладывал сотник, видевший хазар: степняков немного, это, скорее всего, отряд, отбившийся от своей орды.

Солнце ушло на запад, за Днепр, затянув небо черным корзном, расшитым звездами. И почти сразу же посветлел восток, будто раньше срока решил подняться Ярило.

- Горит! - бросив на зарево тревожный взгляд, воскликнул воевода Борислав. - То ж, верно, русское село подожгли хазары...

- Хазары, не иначе, - хмуро согласился Святослав.

- Так там же люди... Помочь им надо! Кто живой остался, может успеем из полона вызволить... Дозволь, княже, взять сотню воев, я мигом туда доскачу!

Князь махнул рукой:

- Доскачешь! Ищи ветра в поле! Те хазары уже свое дело сделали, ты со своей сотней никому не поможешь, - голос Святослава звучал зло и глухо. Хазары! Немало они русского люда загубили... Надобно не ту орду, что одно село сожгла, нагонять, не ветки на дереве обрубать, одну за другой... Все дерево - под корень! Так и мы Хазарию...

Утром на пути дружины повстречалась выгоревшая пашня. Полосами прошел по ней огонь, там, где посуше, выжег все, и стерни не оставил. В низинках жар только опалил незрелые колосья, и они горестно поникли до земли, будто жалуясь на свою горькую долю.

За бугром, где поднялись темнокорые осокори, за садом, раскинувшимся по склону, открылось пепелище. Среди куч золы и пепла, еще пышущих жаром, лесными пнями торчали обгоревшие очаги. Чудом уцелевший деревянный Перун с закопченным ликом мрачно взирал на то, что осталось от еще недавно живого села. А у ног его, на маленьком пятачке, уцелевшем от пламени, лежала, раскинув руки, молодая простоволосая женщина, видно искавшая в последнюю минуту защиты у своего бога. Из спины ее, под лопаткой, торчала хазарская стрела с черным оперением. Не спас и Перун последнюю из погибшего рода...

Гридень Богдан вслед за князем объезжал мертвое село. В его сердце теплилась надежда на то, что встретит он здесь хоть одну живую душу. Услышав невдалеке собачий вой, гридень направил коня в ту сторону. Из-под конских копыт метнулся кудлатый рыжий пес, отскочил и завыл, подняв голову к небу. Под обгоревшим тыном Богдан увидел мертвых русича и хазарина. Молодой русоволосый отрок в разорванной рубахе и коренастый степняк в старой, покрытой пятнами ржавчины кольчуге крепко обхватили друг друга в последней, смертельной схватке.

"Добрый был бы воин", - подумал Богдан об отроке. Но мертвого не вернешь к жизни, как не вернешь и ту женщину, что молила о защите грозного Перуна. А скольких хазарские воины увели с собой в неволю, на тяжкие муки, что горше лютой смерти! И невольно стиснул кулаки Богдан, крепче сжал повод коня: захотелось ему поскорее встретиться в чистом поле с хазарами, помериться с ними силой, отплатить врагу за муки русских людей. Свое горе перед горем людским потускнело.

Но еще много дней шло русское войско, выйдя на дорогу, протоптанную торговыми караванами от Русской земли до далекого Саркела. Тянулся тот путь через степь, прозванную пращурами нашими Диким полем, прорезая ее от края до края, огибая крутые курганы. Степь казалась безлюдной - только табун тарпанов или сайгаков промчится, уходя от дозоров, и скроется вдалеке. А в небе кружили орлы и коршуны, они видели дальше дозорных: впереди и с боков войска русичей хищно кружились всадники на низкорослых лошадях, такие же дикие и косматые, как их кони. Это хазары и печенеги издали следили за продвижением Святослава.

Молодой гридень Богдан привыкал к походным тяготам. Он и в дозоры ходил, и князя охранял наравне с бывалыми воинами. Тяжкие думы отступали перед видом бескрайней степи, еще не утратившей сочных весенних красок. Простор, вольный ветер будили дремавшую в гридне удаль.

Богдан приглядывался к людям, окружавшим князя в походе. Они казались разными. Старый воевода Свенельд - ему уже, верно, под шестьдесят - был тверд и прям, как харалужный свионский меч. Он часто вступал в споры с князем, и двадцатисемилетний Святослав, выросший под опекой воеводы, терпеливо выслушивал наставления старика, хотя и поступал нередко по-своему. Глубокое чувство, большая дружба связывали двух бывалых воинов, разных по характеру и возрасту людей. Споря друг с другом, они никогда не таили обид, высказывали их прямо. И все знали: в любом деле Святослав может положиться на старого воеводу. Свенельд в сече с врагом всегда старается заслонить собой своего воспитанника, а тот готов принять на себя удар, предназначенный Свенельду.