Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

что спросили Зощенко и Ахматову, согласны ли они с Постановлением 1946 года. Ахматова заявила, улыбаясь, что она согласна, а у Зощенко что-то щёлкнуло внутри, и он не сумел сказать, что одобряет доклад Жданова, в котором его назвали «подонком». Ну, я не Зощенко, но иногда я могу поступить схоже.

Печаль в том, что если для битвы за копилефт нужно было придумать эту историю (а ведь, как все могут догадаться, я сделал достаточно настоящих дурных поступков), так вот, если нужно было придумать эту историю — то плохи дела у копилефта с антикопирайтом.

Но я всё не к этому. Это всё преамбула была, а теперь будет амбула — оттого что я утром обнаружил у себя в Журнале другое, уже абсолютно чудесное: "Простите великодушно, но я вдруг подумал — а Вы, случаем, не писатель? А то поместили бы отрывок из своей книги, чтобы мы решили, не стоит ли её купить. Спасибо!"

Это комментарий ктому самому первому посту.

И вот, наконец, главное.

Да, вы правы. Писатель. Но сейчас я не готов поместить отрывок из своей книги, потому что мы, писатели, очень гордые.

Нас надо хорошо попросить, и попросить не один раз. Я вот ничем не хуже писателя Геворкяна (просто обидно сравнивать, честно говоря) — его-то две тыщи раз попросили, а всё мало. Поэтому те, кто ещё не определился с покупками этого сезона…

Ну сами знаете, что нужно делать.

07 апреля 2005

История про цитаты

Нет, что погубит мир, так это неточное цитирование.

Извините, если кого обидел.

08 апреля 2005

История про открытие сезона

Братья! Открыт сезон охоты на Геворкянов.

Если есть какой ещё Геворкян — бойся и таись. Топор-топор, лети как вор. пила-пила, лети как стрела.

Нескладно у геворкянов звёзды встали.

08 апреля 2005

История про писателя Венедиктова

…Но это ещё ладно — я видел писателя Венедиктова. Писатель Венедиктов был тот ещё крот. Всё в нём было основательно и вместе с тем незаметно.

Вот сидит с тобой писатель Венедиктов в баре, выпивает, закусывает, вот встанет, чтобы отойти пописать — ты переведёшь взгляд на телевизор. (Все знают, что в барах под потолком висит телевизор. Причём показывают по нему всегда одно, а музыка играет совсем другая. Например, идут в нём по подиуму манекенщицы, а звук там от состязаний «Формула-1»).

Так вот, посмотришь ты в телевизор, а там писатель Венедиктов стоит и в прямом эфире комментирует — не то Чакскую войну, не то наводнение в Перу. Бегут на заднике люди, что-то взрывается — и ясно тебе, что ждать писателя Венедиктова нечего.

Надо расплатиться за обоих, и валить подобру-поздорову.

Я, к счастью, не читал книг писателя Венедиктова, но мне рассказывали, что там записано всё о его путешествиях в пространстве и времени. Он взбирался на вершины Анд и нашёл там обломки самолёта, катастрофу которого описал ещё Экзюпери в «Ночном полёте». Он в составе комиссии ОБСЕ искал пропавшего близ развалин какого-то замка в Чехии какого-то несчастного геодезиста.

Однажды я отправился в кротовью нору — там творилось тоже самое. К писателю Венедиктову было не подступиться — начнёшь подъезжать с одной стороны, по улице имени Шереметьевской любовницы, промахнёшься, да попадёшь в Останкино — во дворец Шереметьева в Останкино. А уж автоответчик у писателя Венедиктова и вовсе был знатный — приятный женский голос там сообщал, что писатель Венедиктов не доступен, не был никогда доступен и не будет никогда.

А позвонишь ещё раз — девушка голос повысит.

А в третий — и вовсе начнёт ругаться.

Поэтому я очень обрадовался, когда увидел Венедиктова — вот он, живой. Мы обнялись и расцеловались как два брата, как пастор и коллапс.

— У меня хорошая идея, — сказал писатель Венедиктов. — Давай напишем вместе роман. Я придумал замечательный сюжет…

Тут меня кто-то хлопнул по плечу, здороваясь. Я повернулся, но когда снова посмотрел на то место, где только что стоял писатель Венедиктов, то никого там не увидел

11 апреля 2005

История про девушек в поезде

Возвращаясь домой, я ехал в купе с двумя невыносимо интеллектуальными девушками. Одна из них читала "Шутку" Кундеры, а другая — "Фантастику" Акунина. Они всё время стучали ногтями по клавишам мобильных телефонов и пропал ли торт тирамису в каком-то их любимом заведении и действительно ли в "Пропаганде" всё ещё хорош маскарпоне.

Они рассуждали о том, что надо бы поехать на какой-то показ осеннью в Париж, и о том, как чудесно сидеть в студии с камином в каком-то неизвестном мне городе.

Это были две красивые девушки, и, что главное, неглупые — и дело было, разумеется, не в показах и каминах.

Поэтому я сразу решил, что не буду заикаться о своём литературном кружке, и сидел в углу, угрюмый как кабан. Вместо того, чтобы задумать лирическую думу, я начал думать о маршале Маннергейме.

Вот об этом я и расскажу всем на зло.

Извините, если кого обидел.

18 апреля 2005

История про Маннергейма (I)

С Маннергеймом приключилась очень странная история — его имя знаяет всякий советский человек благодаря бетонным колпакам, блиндажам, траншеям и прочим конструкциям, которst никогда так не назывались. Но это ещё не всё — миф о Маннергейме состоит из нескольких событий, как из кубиков.

Отчего-то больше всех русских, Маннергейма больше всего любят питерцы. Этот парадокс один из них объяснял мне так — к нам часто ездят финны, которых мы уважаем, они уважают своего Маннергейма, вот и мы тоже…

Действительно, в двадцатом веке были характерны такие странные истории тиранов, что появлялись в годину государственной беды, железной рукой сохраняли государственность, а, зарытые в землю, становились предметом дрязг и споров. Тут речь не о больших тиранах, так сказать, тиранах первой величины, а о тиранах среднего размера, которые бегали у них под ногами, суетились и норовили сохранить суверенитет, схватив его в охапку.

Количество кубиков, как я сказал, действительно невелико. Первый — служба русскому Государю, свита, войны, что совмещалось с некоторой нелюбовью к титульной нации: "Для русских было характерно высокомерием пренебрегать такими фактами, которые по той или иной причине не входили в их схему". Это он, кстати, одёргивает Деникина.

Второй — гражданская война в Финляндии, с последовавшим белым террором, который ничем не отличался от русского красного.