Имперская гвардия: Омнибус - Стив Лайонс

— Это сержант Франкс, верно? — спрашивает он, глядя, как спотыкается висящий на Поле сержант. Я киваю.

— Должно быть, у него конституция грокса, — добавляет Хопкинс, все еще глядя на полу-калеку Франкса.

— Он привык, — говорю я, просто не могу себя остановить, — но этот чертов нужник планеты все еще может его прикончить.

— Может, — печально произносит Хопкинс, — у него легочная гниль, и немногие ее пережили.

— Есть еще ободряющие новости? — грубо спрашиваю я, желая, чтобы он отвалил от меня и оставил в покое.

— Он все еще жив и это наполовину чудо, — отвечает тот с улыбкой, — большинство не переживали первую ночь. Он продержался две и обе после дней марша. Ему не стало лучше, но я не думаю, что стало хуже.

— Если бы ему стало хуже, он бы сдох, — отвечаю я, глядя на изнуренную фигуру, которая почти висит на опаленном солнцем плече Пола, — и глядя на него, я не уверен, что это было бы хуже.

— Не говори так! — восклицает Хопкинс.

— Как? — огрызаюсь я. — Ты думаешь, он долго протянет в "Последнем Шансе" в его состоянии? Если он и выберется из этой выгребной ямы, то следующий бой его прикончит, в этом я уверен.

— Сколько ему еще осталось в штрафном легионе? — спрашивает Хопкинс, доставая флягу с пояса и предлагая ее мне. Я раздраженно отмахиваюсь.

— Мы здесь пока не сдохнем или пока не получим прощение от Полковника, — грубо отвечаю я.

— И скольких он простил? — невинно спрашивает Хопкинс.

— Ни одного, — рыкнул я, ускоряя шаг, чтобы оставить раздражающего меня сержанта позади.

РАССВЕТ третьего дня марша застает нас на границе зоны, которую Хопкинс называл Сердцем Джунглей. Отсюда это место не казалось каким-то отличным от остальных, забытых Императором джунглей, но он уверил меня, что дальше подлесок намного гуще, деревья намного больше и ближе стоят друг к другу.

— Вот отсюда капитан вел свои исследования, — говорит он мне, пока мы стоим в оранжевом жаре восходящего солнца, и указывает на юг, на зону, которая, может быть, чуточку более темно-зеленого, чем окружающие деревья.

— Этот ваш капитан, он не был немного сдвинутым? — спрашиваю я, делая глоток зубочиста из фольгированного пакетика, споласкивая рот, после чего выплевываю пенистую жидкость в лужу у ног лейтенанта.

— Не совсем, — отвечает он, отходя назад от брызг и одаривая меня раздраженным взглядом, — насколько я знаю, он был в добром здравии.

Он замешкался на секунду, желая сказать что-то еще, но закрывает рот и отворачивается, чтобы полюбоваться на восход солнца.

— В чем дело? — спрашиваю я. Он разворачивается, снимает фуражку и чешет голову. Как я заметил, он делает так, когда, кажется, чем-то взволнован.

— Ты правда думаешь, что эти стручки могут быть каким-то оружием тиранидов? — спрашивает он, сминая руками макушку фуражки.

— Я видел много странных вещей, — говорю я ему, наклоняясь поближе, словно собираюсь поделиться с ним каким-то секретом, — на Ичаре-IV, техножрецы все еще уничтожали рой тиранидских жуков, которые сожрали с них всю органику. Я видел био-титанов, высотой в двадцать пять метров, огромных, четырехногих тварей, которые могли растоптать дом и разорвать боевой танк своими здоровенными когтями. Ты когда-нибудь видел тиранидов?

— Я видел рисунки, — нерешительно отвечает он, водружая помятую фуражку на место.

— Рисунки? — смеюсь я. — Рисунки — ничто! Вот когда перед тобой встанет четырехметровый воин тиранидов, вот тогда ты скажешь, что знаешь на что похожи тираниды. Их панцирь источает смазочную слизь, чтобы пластины не натирали, у них клыки размером с палец и четыре руки. От них воняет смертью, и когда они по-настоящему близко, ты почти задыхаешься от этого запаха. Они используют все виды симбиотического оружия, чтобы взрывать, рвать, резать и размалывать тебя на части. Я помню, когда увидел их впервые на Ичаре — IV. Три воина прыгнули на нас, когда мы проводили огневую зачистку каких-то старых руин. Я даже сейчас четко вижу их темно-синюю кожу и красно-черные костяные пластины, и как они мчатся вперед. Шок и страх заполонил нас, когда мы в первый раз увидели их, во всех смыслах они неестественные и жуткие. У них есть пушки, названные нами "пожирателями", плюющиеся градом питающихся плотью личинок, которые могут прогрызть тебя, что намного хуже любой пули. Наши выстрелы из лазганов отскакивали от них, и тем, кто не умер от "пожирателей", оторвали головы и конечности их мощные когти. Только Краггон с его плазменной пушкой спас нас, он сжег чужеродных чудовищ, пока те кромсали нас. И эти три тиранидских воина убили пятнадцать человек, прежде чем их уложили. Я помню, как Краггон умер позже на Ичаре-IV, его кровь впитал пепел, когда тиранидская горгулья обрушилась на него с небес и разорвала глотку.

Хопкинс заметно дрожит, его лицо побледнело даже под загаром. Я показываю на свое лицо, или скорее на путаницу пересекающихся шрамов. Я все еще не считаю, что он осознал весь ужас тиранидов, и решаю надавить. Люди должны знать об этих отвратительных существах, с которыми мы сталкиваемся на звездах.

— Я получил это от тиранидской споровой мины, — свирепо произношу я, желая никогда не встречать тиранидов, желая, чтобы весь этот ужас, с которым столкнулся, я мог забыть вместе с резней на Ичаре-IV и устрашающим, выворачивающим кишки ужасе, который представляют из себя тираниды. Ни один, кто не был там, кто не дрался с ними, не может по-настоящему понять, какие они, это все равно, что пытаться рассказать про океан слепому.

— Чертова штуковина рванула так близко ко мне, вот как ты сейчас стоишь, и опрокинула меня на землю взрывом газов. Проклятые куски острой как бритва панцирной шрапнели почти оторвали мне лицо! Франкс обернул мою голову своей рубашкой, чтобы остановить кровотечение. Я был в агонии неделями, даже на постоянных дозах стимуляторов. Мне повезло, что у меня все еще остались оба глаза, сказал мне Франкс. Бойцам из моего взвода поотрывало конечности этим взрывом, проделало дыры прямо в них. Некоторые потеряли кожу и мышцы из-за кислоты в споровой мине, она прожигала все до костей. Ты знаешь, на что это похоже, когда био-кислота прожигает человека насквозь, растворяет его? Ты знаешь, на что похожи его крики?

— Я… я… — заикается он, глядя на меня полными ужаса глазами.

— В следующий раз, когда посмотришь на эти рисунки, — презрительно говорю я, — просто вспомни это и просто постарайся себе это представить.

Он остается стоять на месте с открытым ртом и хлопает глазами. Я бессловесно рычу и лезу дальше на гору, жалея, что он напомнил мне об Ичаре-IV.

ПРОРУБАЯСЬ штыком сквозь ветки и лианы, Пол постоянно ругается. Хопкинс не преувеличивал, когда говорил, что это худшая часть джунглей на всей Ложной Надежде. Тут царит сумрак, и мы прошли, возможно, два километра вниз по гряде. Насколько я могу судить, мы почти у подножья, но если будем идти как сейчас еще день или два, то сдохнем от голода или жажды. Мы нашли один водоем, но он был испорчен серой из вулканов. Франкс подумал было набрать падающие капли дождя во фляжку, но Хопкинс сказал, что некоторые растения и паразиты забираются ближе к верхушке деревьев, что позволят им рассеивать свои споры с дождевой водой, так что эта дрянь льется вниз каскадами сквозь деревья и несет смертельную отраву.

Один боец ему не поверил и все равно попробовал набрать воды. В течение часа его глотка распухла и он задохнулся. Мы потеряли еще одного человека от укола ядовитых кустов, порез на ноге гвардейца наполнился гноем практически за минуты. Я застрелил его после того, как он начал умолять меня о смерти. Хопкинс одобрил, сказал, что инфекция прошла через кровоток к мозгу, сводя его с ума перед смертью. После этого я начал чувствовать чуть больше уважения к Хопкинсу, когда осознал, что он, должно быть, тоже видел достаточно кошмаров на этой планете.

— Нам нужно найти стоянку на ночь, — говорит Хопкинс Полковнику, пока мы ждем бойца, расчищающего дорогу через стену растительности перед нами.

— Мы поищем, когда достигнем подножья гряды, — отвечает он, смахивая пот со щек платком, все еще запачканным кровью гигантской ящерицы. Раздается крик Пола и мы обращаем внимание на бойцов, которые, кажется, нашли какую-то тропинку. Я нахожу среди толпы Линскрага, и мы обмениваемся понимающими взглядами. Тропинка в джунглях означает неприятности. Все же Полковник идет по ней, и мы вместе с Хопкинсом следуем за ним. Она почти как живой туннель, листва сворачивается над нами, образовывая сплошной навес, близ растущие деревья переплетаются ветвями толщиной с руку, создавая почти непроходимые стены по обеим сторонам. Оглянувшись назад, чтобы проверить, идем ли мы, Полковник идет вперед.

ПРАКТИЧЕСКИ невозможно сказать, сколько времени мы провели в лабиринте из растений. Сияние умирающего солнца было единственным просачивающимся светом, и оно отражалось листвой вокруг нас. Чем дальше мы идем, тем чаще начали попадаться немногочисленные участки с люминесцентными грибами, они отбрасывают болезненный желтушный свет на тропинку и наполняют воздух вонью разложения. Боковые туннели, по крайней мере, я так их называю, тут и там отходят в стороны и вскоре становится очевидно, что мы очутились в огромном лабиринте ходов. Корни деревьев вылезают из скал вокруг нас, скручиваясь друг с другом в многовековой борьбе за средства к существованию. Звуков вообще не слышно, кроме нашего затрудненного дыхания, потому что если раньше было жарко, то теперь мы практически варимся в своей униформе. Каждая пора моего тела постоянно выделяет пот, рубашка и военная форма впитывают его и мокрыми складками прилипают к телу.