Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

языка. Гордый автор отправил графу (7 февраля 1755 года) письмо, которое Карлайл описал как «тот знаменитый взрыв судьбы, возвещающий, что покровительства больше не будет»:

МОЙ ГОСПОДЬ:

Владелец «Мира» недавно сообщил мне, что две статьи, в которых мой словарь рекомендован публике, были написаны вашей светлостью. Быть столь уважаемым — большая честь, которую, будучи мало привыкшим к милостям от великих, я не знаю, как принять и в каких выражениях признать.

Вот уже семь лет, милорд, прошло с тех пор, как я ждал вас в ваших покоях или был отворен от ваших дверей; за это время я продвигал свой труд через трудности, на которые бесполезно жаловаться, и наконец довел его до грани публикации, не получив ни одного акта помощи, ни одного слова ободрения, ни одной благосклонной улыбки. Такого обращения я не ожидал, ведь у меня никогда не было Покровителя….

Разве не покровитель, мой господин, тот, кто безучастно смотрит на человека, борющегося за жизнь в воде, а когда он достигает земли, обременяет его помощью? Внимание, которое вы соизволили обратить на мои труды, если бы оно было ранним, было бы добрым; но оно было отложено до тех пор, пока я не стал равнодушным и не могу наслаждаться им; пока я не уединился и не могу передать его; пока я не стал известным и не хочу этого. Надеюсь, это не циничная язвительность — не признаваться в обязательствах там, где не было получено никакой выгоды, и не желать, чтобы общественность считала меня обязанным покровителю, которому Провидение позволило мне сделать это самому.

Проведя до сих пор свою работу с такими незначительными обязательствами перед кем-либо из благосклонных к обучению, я не буду разочарован, если завершу ее, если это возможно, с меньшими затратами. Ибо я уже давно очнулся от того сна надежды, в котором я когда-то так превозносился,

Милорд, покорнейший слуга Вашей светлости, СЭМ. ДЖОНСОН29

Единственным комментарием Честерфилда к письму было то, что оно «очень хорошо написано». И действительно, это шедевр прозы XVIII века, совершенно свободный от латинских производных, которые иногда засоряли и отягощали стиль Джонсона. Его автор, должно быть, глубоко прочувствовал и обдумал это произведение, поскольку двадцать шесть лет спустя он пересказал его Босуэллу по памяти.30 Она была опубликована только после смерти Джонсона. Предположительно, его негодование обесцветило его осуждение «Письма Честерфилда к сыну» — что «они учат морали шлюхи и манерам танцмейстера».31

В начале 1755 года Джонсон отправился в Оксфорд, отчасти для того, чтобы ознакомиться с библиотеками, а также для того, чтобы предложить своему другу Томасу Уортону, что «Словарю» будет полезно продвигаться, если его автор сможет поставить после своего имени ученую степень. Уортону это удалось, и в марте Джонсон стал почетным магистром искусств. И вот наконец словарь был опубликован, в двух больших фолиантах объемом почти 2300 страниц и ценой в четыре фунта десять пенсов. В конце предисловия Джонсон провозгласил, что

Словарь английского языка был написан при незначительной помощи ученых и без покровительства великих; не в мягкой безвестности уединения или под кровом академических беседок, но среди неудобств и рассеянности, в болезни и печали; и можно подавить торжество злобной критики, заметив, что если наш язык не представлен здесь полностью, то я лишь потерпел неудачу в попытке, которую до сих пор не завершали никакие человеческие силы….. Я затянул свою работу, пока большинство из тех, кого я хотел порадовать, не сошли в могилу, а успех и неудача — пустые звуки; и поэтому я прекращаю ее с фригидным спокойствием, мало опасаясь или надеясь на порицание или похвалу.

Критики не могли предположить, что словарь Джонсона стал гребнем и переломным моментом в английской литературе XVIII века, как «Энциклопедия» (1751–72) Дидро и д'Алембера стала гребнем и поворотным моментом в литературе Франции. Много насмешек вызвали случайные недочеты в работе Джонсона. Среди сорока тысяч записей были такие странности, как gentilitious и sygilate (их с уважением сохранил Вебстер). Были и гневные определения пенсии, например: «Пособие, назначаемое кому-либо без эквивалента». В Англии под ним обычно понимают жалованье, выдаваемое государственному наемнику за измену родине». Или акциз: «ненавистный налог на товары». Были и личные причуды, как, например, в определении овса: «зерно, которое в Англии обычно дают лошадям, а в Шотландии — людям» — что было совершенно верно. Босуэлл спросил Джонсона, «является ли цивилизация словом; он ответил, что нет, но цивилизованность — да».32 Многие этимологии Джонсона сегодня отвергаются; он знал много латыни и меньше греческого, но был плохо знаком с современными языками; он откровенно признавался, что этимология была его слабым местом.33 Он определил pastern как «колено лошади» (это часть лошадиной ноги); когда одна дама спросила его, как он мог допустить такую ошибку, он ответил: «Невежество, мадам, чистое невежество».34 В таком большом труде, каждая страница которого давала дюжину возможностей для ошибок, он не мог избежать оплошностей.

Достижения Джонсона были оценены за рубежом. Французская академия прислала ему экземпляр своего «Словаря», а Академия делла Круска во Флоренции — свой «Словарь».35 Словарь продавался достаточно хорошо, чтобы порадовать книготорговцев, которые заплатили Джонсону за подготовку сокращенного издания. Увеличенная форма оставалась стандартной до тех пор, пока Ной Уэбстер не заменил ее в 1828 году. Словарь поставил Джонсона во главе английских авторов своего времени; он фактически стал диктатором английской литературы, за исключением аристократов вроде Горация Уолпола. Началось правление «Великого чародея литературы».*

III. ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

Однако он был не против того, чтобы его арестовали за долги. Плату за «Словарь» он тратил так быстро, как только она поступала. 16 марта 1756 года он написал Сэмюэлю Ричардсону: «Сэр, я вынужден просить вас о помощи. Сейчас я арестован на пять фунтов восемнадцать шиллингов….. Если вы будете так добры и пришлете мне эту сумму, я с благодарностью отплачу вам и добавлю ее ко всем прежним обязательствам».36 Ричардсон прислал шесть гиней.