Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

ангел, — говорил Гаррик, — а говорил как бедный Полл».167 Босуэлл склонялся к тому, чтобы принизить Голдсмита, но многие современники — Рейнольдс, Берк, Уилкс, Перси — протестовали против этого как против несправедливости.168 Было замечено, что Голдсмит часто хорошо говорил на собраниях, где не присутствовал Джонсон.169

Его акцент, манеры и внешний вид были против него. Он так и не утратил свой ирландский говор. Он одевался слишком небрежно, а иногда и вовсе щеголял несоответствующими полихромными украшениями. Он был тщеславен своими достижениями и не признавал превосходства Джонсона над ним как писателем. Его рост составлял пять футов пять дюймов, и он возмущался ростом и массивностью Джонсона. Его добрый характер просвечивал сквозь домашнее лицо. Портрет Рейнольдса не идеализировал его; здесь были толстые губы, покатый лоб, выдвинутый вперед нос и обеспокоенные глаза. Карикатуристы, такие как Генри Банбери, расширили рот Оливера и удлинили его нос; газета London Packet описала его как орангутанга;170 По городу ходило сто историй о его промахах в речи и поступках, а также о его тайной любви к красотке Мэри Хорнек.

Его друзья знали, что его недостатки лежат на поверхности, скрывая дух доброй воли, привязанности и почти разорительной щедрости. Даже Босвелл описывал его как «самого щедрого человека из всех существующих; и теперь, когда он получил большой запас золота благодаря своей комедии, все нуждающиеся обращаются к нему».171 Когда у него больше не оставалось денег, он брал в долг, чтобы удовлетворить требования бедняков, которые обращались к нему.172 Он обратился к Гаррику (чьи сорок фунтов не были возвращены) с просьбой выдать ему шестьдесят фунтов под обещание поставить еще одну пьесу; Гаррик прислал эту сумму. На момент смерти Голдсмит был должен 2000 фунтов. «Был ли когда-нибудь поэт, — спрашивал Джонсон, — которому так доверяли?»173

В 1774 году, когда он собирался отправиться в один из нескольких клубов, к которым принадлежал, его охватила лихорадка. Он настоял на том, чтобы прописать себе лекарство, забыв о совете Боклерка прописывать лекарства только своим врагам; он принял патентованное лекарство, и ему стало хуже. Врача позвали слишком поздно, чтобы спасти его. Он умер 4 апреля, ему было всего сорок пять лет. Толпа скорбящих собралась вокруг трупа, простые мужчины и женщины, которые почти жили на его милостыню. Его похоронили в церковном дворе Храма, но друзья настояли на том, чтобы в аббатстве был установлен памятник в его честь. Ноллекенс вырезал памятник, Джонсон написал эпитафию. Лучше было бы написать строки поэта в «Добродушном человеке»: «Жизнь в самом великом и лучшем виде — всего лишь капризное дитя, которое нужно ублажать и уговаривать, пока оно не заснет, и тогда все заботы закончатся».174

ГЛАВА XXXIII. Сэмюэл Джонсон 1709–84

I. ГОДЫ ДЕФОРМАЦИИ: 1709–46

Он был уникален и в то же время типичен; не похож ни на одного англичанина своего времени, но в то же время олицетворял собой Джона Буля душой и телом; превосходил современников во всех областях литературы (кроме лексикографии), но при этом доминировал над ними на протяжении целого поколения, царствуя над ними, не повышая ничего, кроме своего голоса.

Давайте вкратце расскажем о тех ударах, которые нанесли ему его особый облик. Он был первым ребенком, родившимся у Майкла Джонсона, книготорговца, печатника и канцеляриста в Личфилде, в 118 милях от Лондона. Мать, урожденная Сара Форд, происходила из слабого сословия. Ей было тридцать семь лет, когда в 1706 году она вышла замуж за Майкла, которому было пятьдесят.

Самуил был болезненным ребенком, настолько слабым при рождении, что его сразу же крестили, чтобы, умерев некрещеным, он, по законам теологии, не оказался навечно в Лимбе, мрачном притворе ада. Вскоре у него появились признаки золотухи. Когда ему было тридцать месяцев, его мать, будучи беременной вторым сыном, взяла его с собой в долгую поездку в Лондон, чтобы королева Анна «приласкала его для королевского зла». Королева сделала все возможное, но болезнь стоила Джонсону одного глаза и одного уха и вместе с другими бедами обезобразила его лицо.1 Тем не менее он окреп мускулами и телом; и его сила, как и его объем, поддерживали тот абсолютизм, который, как жаловался Голдсмит, превратил республику букв в монархию. Сэмюэл считал, что унаследовал от отца «мерзкую меланхолию, которая всю жизнь делала меня безумным, по крайней мере, не трезвым».2 Возможно, как и в случае с Каупером, его ипохондрия имела не только физическую, но и религиозную основу: мать Джонсона была убежденной кальвинисткой и считала, что вечное проклятие не за горами. Сэмюэл страдал от страха перед адом до самой смерти.

От отца он перенял торийскую политику, якобинские взгляды и страсть к книгам. Он охотно читал в магазине своего отца; позже он сказал Босуэллу: «В восемнадцать лет я знал почти столько же, сколько сейчас».3 После начального обучения он перешел в Личфилдскую грамматическую школу, где директор был «настолько жесток, что ни один человек, получивший от него образование, не отправил своего сына в ту же школу»;4 Однако, когда в последующие годы его спросили, как ему удалось так хорошо овладеть латынью, он ответил «Мой хозяин очень хорошо меня выпорол. Без этого, сэр, я бы ничего не добился».5 В старости он сожалел об устаревании розги. «Сейчас в наших великих школах пороть стали меньше, чем раньше, но и учатся там меньше, так что то, что мальчики получают на одном конце, они теряют на другом».6

В 1728 году его родители нашли средства, чтобы отправить его в Оксфорд. Там он поглощал греческую и латинскую классику и досаждал своим учителям неповиновением. В декабре 1729 года он поспешил вернуться в Личфилд, возможно, потому, что закончились родительские средства, или потому, что его ипохондрия настолько приблизилась к безумию, что ему требовалось лечение. Он получил его в Бирмингеме; затем, вместо того чтобы вернуться в Оксфорд, он помогал в магазине своего отца. Когда отец умер (в декабре 1731 года), Сэмюэл пошел работать помощником учителя в школу в Маркет-Босворте. Вскоре ему это надоело, и он переехал в Бирмингем, жил у книготорговца и заработал пять гиней,