Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

переведя книгу об Абиссинии; это был отдаленный источник «Расселаса». В 1734 году он вернулся в Личфилд, где его мать и брат продолжали торговать. 9 июля 1735 года, когда ему не исполнилось и двух месяцев, он женился на Элизабет Портер, сорокавосьмилетней вдове с тремя детьми и 700 фунтами стерлингов. На ее деньги он открыл школу-интернат в соседнем Эдиале. Дэвид Гаррик, личфилдский мальчик, был одним из его учеников, но этого было недостаточно, чтобы примирить его с педагогикой. В нем бродило авторское начало. Он написал драму «Ирэн» и отправил Эдварду Кейву, редактору «Журнала джентльмена», письмо, в котором объяснял, как можно улучшить это периодическое издание. 2 марта 1737 года вместе с Дэвидом Гарриком и одной лошадью он отправился в Лондон, чтобы продать свою трагедию и пробить себе место в жестоком мире.

Его внешность была против него. Он был худым и высоким, но с большим костяным каркасом, который придавал ему форму углов. Его лицо было покрыто пятнами золотухи и часто возбуждалось конвульсивными подергиваниями; его тело было подвержено тревожным движениям; его разговор сопровождался странной жестикуляцией. Один книготорговец, к которому он обратился за работой, посоветовал ему «устроиться носильщиком и таскать чемоданы».7 По-видимому, Кейв его подбодрил, так как в июле он вернулся в Личфилд и привез жену в Лондон.

Он был не лишен тонкости. Когда Кейв подвергся нападкам в прессе, Джонсон написал поэму в его защиту и послал ее ему; Кейв опубликовал ее, дал ему литературные заказы и вместе с Додсли выпустил (в мае 1738 года) «Лондон Джонсона», за которую они дали ему десять гиней. Поэма откровенно подражала Третьей сатире Ювенала и поэтому подчеркивала плачевные стороны города, который автор вскоре полюбил; она также была нападением на администрацию Роберта Уолпола, которого Джонсон позже назвал «лучшим министром, который когда-либо был у этой страны».8 Поэма отчасти была гневным выпадом деревенского юноши, который, прожив год в Лондоне, все еще не был уверен в завтрашнем пропитании; отсюда знаменитая строка «Медленно растет ценность, бедностью подавленная».9

В те дни борьбы Джонсон обращался к любому жанру. Он писал «Жизни выдающихся людей» (1740) и различные статьи для «Джентльменского журнала», в том числе воображаемые отчеты о парламентских дебатах. Поскольку отчеты о дебатах были пока запрещены, Кейв решил притвориться, что его журнал просто записывает дебаты в «Сенате Магна Лилипутии». В 1741 году эту задачу взял на себя Джонсон. На основе общей информации о ходе дискуссий в парламенте он составлял речи, которые приписывал персонажам, чьи имена были анаграммами для главных соперников в палате.10 Дебаты были настолько правдоподобны, что многие читатели принимали их за стенографические отчеты, и Джонсону приходилось предупреждать Смоллетта (который писал историю Англии), чтобы он не полагался на них как на факты. Однажды, услышав похвалу в адрес речи, приписываемой Чатему, Джонсон заметил: «Эту речь я написал в мансарде на Эксетер-стрит».11 Когда кто-то похвалил беспристрастность его отчетов, он признался: «Я неплохо сохранил внешность, но я заботился о том, чтобы псы вигов не получили лучшее из этого».12

Как ему платили за работу? Однажды он назвал Кейва «скупым хозяином», но часто признавался в любви к его памяти. Со 2 августа 1738 года по 21 апреля 1739 года Кейв заплатил ему сорок девять фунтов; а в 1744 году Джонсон оценил пятьдесят фунтов в год как «несомненно больше, чем требуют жизненные потребности».13 Однако традиционно Джонсона описывают как живущего в Лондоне в те годы в крайней бедности. Босуэлл считал, что «Джонсон и Сэвидж иногда находились в такой крайней нужде, что не могли заплатить за ночлег, и тогда они целыми ночами бродили по улицам»;14 А Маколей полагал, что эти месяцы безденежья приучили Джонсона к неряшливости в одежде и «хищной прожорливости» в еде.15

Ричард Сэвидж неубедительно утверждал, что является сыном графа, но к моменту встречи с Джонсоном в 1737 году он уже превратился в пустозвона. Они бродили по улицам, потому что любили таверны больше, чем свои комнаты. Босуэлл «со всем возможным уважением и деликатностью» упоминает, что Джонсон

После приезда в Лондон и общения с Сэвиджем и другими людьми его поведение в одном отношении не было столь строго добродетельным, как в молодости. Было хорошо известно, что его амурные наклонности были необычайно сильны и стремительны. Он признавался многим своим друзьям, что имел обыкновение водить женщин города в таверны и слушать, как они рассказывают свои истории… Короче говоря, нельзя скрывать, что, как и многие другие добрые и благочестивые люди [имел ли Босуэлл в виду Босуэлла?]… Джонсон не был свободен от склонностей, которые постоянно «воевали против закона его разума», и что в борьбе с ними он иногда был побежден.16

Сэвидж покинул Лондон в июле 1739 года и умер в тюрьме для должников в 1743 году. Через год Джонсон опубликовал «Жизнь Ричарда Сэвиджа», которую Генри Филдинг назвал «столь же справедливой и хорошо написанной работой, какую я когда-либо видел в своем роде».17 Она предваряла «Жизнь поэтов» (и позже была включена в нее). Она была опубликована анонимно, но литературный Лондон вскоре обнаружил авторство Джонсона. Книготорговцы стали считать его человеком, который мог бы составить словарь английского языка.

II. СЛОВАРЬ: 1746–55

Хьюм писал в 1741 году: «У нас нет словаря нашего языка, и едва ли есть сносная грамматика».18 Он ошибался, поскольку Натаниэль Бейли опубликовал в 1721 году «Универсальный этимологический словарь английского языка», у которого были предшественники полулексикографического характера. Предложение о создании нового словаря было сделано Робертом Додсли, по-видимому, в присутствии Джонсона, который сказал: «Думаю, я не возьмусь за это».19 Но когда другие книготорговцы присоединились к Додсли и предложили Джонсону 1575 фунтов стерлингов, если он возьмет на себя это обязательство, тот подписал контракт 18 июня 1746 года.

После долгих размышлений он набросал тридцатичетырехстраничный «Флан для словаря английского языка» и сдал его в печать. Он отправил его нескольким лицам, в том числе лорду Честерфилду, тогдашнему государственному секретарю, с обнадеживающими похвалами в адрес превосходства графа в английском языке и других областях. Честерфилд пригласил его к себе. Джонсон позвонил; граф дал ему десять фунтов и слова ободрения. Позже Джонсон позвонил снова,