Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Я не знал ни одного человека, который бы наслаждался хорошей едой больше, чем он. За столом он был полностью поглощен текущими делами; его взгляд, казалось, был прикован к тарелке; он не произносил ни слова и не обращал ни малейшего внимания на то, что говорили другие, пока не удовлетворял свой аппетит, который был настолько яростным… что вены на его лбу вздувались, и вообще был виден сильный пот».59

Он ел рыбу пальцами, «потому что я близорукий и боюсь костей».60 Он с трудом переносил вид овощей. В свои лучшие годы он «любил веселиться с помощью вина, но ни разу не опьянел».61 Когда миссис Уильямс осудила пьянство, сказав: «Я удивляюсь, какое удовольствие могут получать люди, делая из себя зверей», Джонсон ответил: «Я удивляюсь, мадам, что вы недостаточно проникновенны, чтобы увидеть сильное побуждение к этому излишеству, ибо тот, кто делает из себя зверя, избавляется от боли быть человеком».62 Но пьянство, по его словам, «не улучшает разговор; оно изменяет сознание так, что вам приятен любой разговор».63 В последующей жизни он избегал любых спиртных напитков и довольствовался шоколадом, лимонадом и бесчисленными чашками чая. Он никогда не курил. «Это шокирующее зрелище — выдувать дым изо рта в чужие рты, глаза и носы и получать то же самое от нас». Он объяснял привычку курить тем, что она «предохраняет разум от полного опустошения».64

Его хамские манеры были отчасти пережитком дней и ночей, проведенных на глубине, отчасти результатом физических раздражений и душевных страхов. Он был силен и гордился этим; он мог сбить с ног книготорговца, не опасаясь возмездия; он мог поднять и отшвырнуть человека, посмевшего занять кресло, которое Джонсон временно освободил; он сел на лошадь и вместе с Тралом отправился на охоту за лисами на пятьдесят миль по пересеченной местности. Но ему было трудно переносить свой собственный вес. «Когда он ходил по улицам, то постоянно запрокидывал голову и одновременно двигал телом, и казалось, что он прокладывает себе путь этим движением, не зависящим от его ног».65 Когда он ехал верхом, «он не мог управлять своей лошадью, а несся как на воздушном шаре».66

После 1776 года он страдал от астмы, подагры и водянки. Эти и другие физические трудности, должно быть, усиливали его меланхолию, которая временами настолько угнетала его, что «я согласился бы на ампутацию конечности, чтобы вернуть себе бодрость духа».67 Он не верил, что хоть один человек счастлив; о том, кто утверждал это, он сказал: «Это все надувательство; собака знает, что она все время несчастна».68 Один врач сказал ему, что ипохондрия иногда приводит к безумию, и Джонсон боялся, что сойдет с ума.69 «Из всех неопределенностей нашего нынешнего состояния, — заставил он сказать Имлака в «Раселасе», — самая страшная и тревожная — это неопределенность продолжения разума».70

Будучи близоруким, он не находил удовольствия в красоте женщин, природы или искусства.71 Он считал, что скульптуру переоценивают. «Ценность скульптуры объясняется ее сложностью. Вы не станете ценить прекрасную голову, вырезанную на морковке».72 Он пытался освоить какой-нибудь музыкальный инструмент, «но так и не смог выучить ни одной мелодии». «Прошу вас, сэр, — спросил он, — кто такой этот Бах? Он волынщик?»73-имелся в виду Иоганн Кристиан Бах, в то время (1771) самый известный пианист в Англии. Он считал, что музыку портит цифровая акробатика. Услышав, как хвалили скрипача за то, что исполняемые им подвиги были такими трудными, Джонсон воскликнул: «Трудные — я хотел бы, чтобы они были невозможными».74

Столь энергичному человеку, должно быть, было нелегко справиться с сексуальными фантазиями, будоражащими даже нормальный ум. Когда он присутствовал на премьере «Ирен» и Гаррик привел его в «зеленую комнату», где игроки ждали между сценами, он отверг предложение повторить этот визит. «Нет, Дэвид, я никогда не вернусь. Ведь белые пузырьки и шелковые чулки ваших актрис возбуждают мои гениталии».75 Босуэлл был поражен, услышав, как однажды на Гебридских островах он сказал: «Я часто думал, что если бы я держал сераль…,»76

В целом его недостатки были более очевидны, чем его достоинства, которые были вполне реальны. Мы могли бы справедливо переиначить замечание Горация Уолпола о том, что «хотя он был добродушен в глубине души, он был очень недобродушен в верхней части».77 Голдсмит сказал то же самое более любезно: «Джонсону свойственна грубость манер, но ни у одного человека на свете нет более нежного сердца. У него нет ничего от медведя, кроме шкуры».78 Неопрятный, ленивый, суеверный, грубый, догматичный, гордый, он был также добр, гуманен, великодушен, быстро просил прощения и прощал. Миссис Трейл подсчитала, что Джонсон раздал 200 фунтов из своей пенсии в 300 фунтов;79 и добавила:

В своем доме он содержал целые гнезда людей…Обычно проводя у нас середину недели, он содержал свою многочисленную семью на Флит-стрит на установленное пособие, но возвращался к ним каждую субботу, чтобы дать им три хороших ужина и свою компанию, прежде чем вернуться к нам в понедельник вечером — обращаясь с ними с такой же, а может быть, и более церемонной вежливостью, как и со многими другими модными людьми».80

Он писал предисловия, посвящения, проповеди и даже юридические заключения для других, часто безвозмездно. Он трудился словом и пером, чтобы спасти доктора Уильяма Додда от виселицы. Увидев на улице проститутку, он (тогда ему было семьдесят пять лет) взял ее на спину, отнес в свои комнаты, ухаживал за ней, пока она не поправилась, и «старался приучить ее к добродетельному образу жизни».81 Джордж Стивенс, сотрудничавший с ним в редактировании Шекспира, сказал: «Если бы многочисленные щедроты, которые он тщательно скрывал, многочисленные акты гуманности, которые он совершал наедине с собой, были показаны с такой же полнотой [как и его слабости], его недостатки настолько потерялись бы в сиянии его добродетелей, что только последние были бы замечены».82

За последние девятнадцать лет жизни он написал только одну значительную книгу — «Жизни поэтов»; в остальном он заменил перо языком. Он описывал себя как «человека, который любит складывать ноги и вести беседу».83 Если оставить в стороне прием пищи, он больше всего жил, когда разговаривал с интеллигентной компанией. Наблюдая и читая, он накопил необычайный запас и диапазон знаний о человеческих делах; большую их часть он хранил в своей дровяной кладовой памяти и был рад возможности разгрузиться. Однако он