Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Глядя на лондонское население, Джонсон решил, что демократия будет катастрофой. Он смеялся над свободой и равенством как над неосуществимыми шибболетами.113 «Так далеко от истины, что люди от природы равны, что ни один человек не может пробыть и получаса вместе, если один не приобретет явного превосходства над другим».114 В 1770 году он написал памфлет «Ложная тревога», осуждающий радикализм и оправдывающий исключение Уилкса из парламента.

В другом памфлете, «Патриот» (1774), Джонсон возобновил свои нападки на Уилкса и перешел к тому, что Босуэлл назвал «попыткой привести наших соотечественников в Америке к безоговорочному подчинению».115 В предыдущих работах Джонсон иногда беспристрастно высказывался об американских колониях. Они были «захвачены на основе не очень справедливых принципов политики», в основном потому, что другие европейские государства захватили слишком много,116 и Англия хотела защитить себя от Франции и Испании, которые стали опасно сильны в результате поглощения Америки. Он похвалил французских колонистов за гуманное отношение к индейцам и брачные союзы с ними, а британских колонистов осудил за обман индейцев и угнетение негров.117 Но когда колонисты говорили о свободе, справедливости и естественных правах, Джонсон презирал их утверждения как надуманные измышления и спрашивал: «Как получилось, что мы слышим самые громкие крики о свободе среди водителей негров?»118 Он изложил аргументы против эмансипации колоний в мощной брошюре «Налогообложение без тирании» (1775). Очевидно, она была написана по просьбе министерства, поскольку Джонсон жаловался (по словам Босуэлла), что его пенсия была назначена ему «как литературному персонажу», а теперь он «был привлечен администрацией для написания политических памфлетов».119

Приняв защиту Великобритании (утверждал Джонсон), колонисты косвенно признали право британского правительства облагать их налогами. Для того чтобы налогообложение было справедливым, не требуется прямого представительства облагаемых лиц в правительстве; половина населения Англии не имела своих представителей в парламенте, и все же оно принимало налогообложение как справедливую плату за социальный порядок и правовую защиту, обеспечиваемую правительством. Хокинс, снабдивший Джонсона аргументами,120 считал, что «Taxation No Tyranny» «так и не получила ответа».121 Но Босуэлл, помня о Корсике, встал на сторону американцев, выразил сожаление по поводу «крайней жестокости» пера Джонсона и сказал: «В том, что этот памфлет был написан по желанию тех, кто был тогда у власти, я не сомневаюсь; и действительно, он признался мне, что он был пересмотрен и урезан некоторыми из них».122 В одном из отрывков, удаленных министерством, предсказывалось, что американцы «через столетие и четверть века будут более чем равны жителям [Западной] Европы».123

В его политической философии были некоторые либеральные элементы. Он предпочитал Фокса Питту II, и его уговорили пообедать с Уилксом, который преодолел политические принципы Джонсона, угостив его прекрасной телятиной.124 А в одном из отрывков старый тори заигрывал с революцией:

Когда мы абстрактно рассуждаем о неравном распределении удовольствий жизни… когда очевидно, что многие нуждаются в предметах первой необходимости, а многие — в удобствах и комфорте жизни; что праздные живут за счет усталости старательных, а роскошные балуются деликатесами, не вкушаемыми теми, кто их поставляет;… когда большее число людей должно постоянно нуждаться в том, чем меньшее наслаждается и расточает без пользы; кажется невозможным представить себе, что мир в обществе может долго просуществовать; естественно было бы ожидать, что ни один человек не будет долго владеть излишними удовольствиями, пока такое количество людей будет лишено реальных потребностей».125

Его консерватизм проявился в полной мере, когда он заговорил о религии. После юношеских лет скептицизма126 он все более яростно поддерживал доктрины и привилегии установленной церкви. Иногда он склонялся к католицизму: ему нравилась идея чистилища, а когда он слышал, что англиканский священнослужитель перешел в Римскую церковь, то говорил: «Да благословит его Господь!»127 «Он защищал инквизицию, — рассказывает Босуэлл, — и утверждал, что ложное учение следует пресекать при первом же его появлении; что гражданская власть должна объединиться с церковью в наказании тех, кто осмеливается нападать на установленную религию, и что таких наказывает только инквизиция».128 Он ненавидел диссентеров и приветствовал изгнание методистов из Оксфорда.129 Он отказался разговаривать с дамой, которая покинула официальную церковь и присоединилась к квакерам.130 Он упрекал Босуэлла за его мягкую дружбу с «атеистом» Хьюмом. Когда Адам Смит заверил его, что Хьюм вел образцовую жизнь, Джонсон воскликнул: «Вы лжете!». На что Смит ответил: «Вы сукин сын».131 Джонсон считал, что религия необходима для поддержания общественного порядка и нравственности и что только надежда на счастливое бессмертие может примирить человека с невзгодами земной жизни. Он верил в ангелов и дьяволов и считал, что «все мы в будущем будем пребывать либо в области ужаса, либо в области блаженства».132 Он допускал реальность ведьм и привидений; он верил, что ему явилась его умершая жена.133

Он не заботился о науке; он хвалил Сократа за то, что тот пытался перевести исследование со звезд на человека.134 Он ненавидел вивисекцию. Его не интересовали исследования; открытие неизвестных земель привело бы только к «завоеванию и грабежу».135 Он считал, что философия — это интеллектуальный лабиринт, ведущий либо к религиозным сомнениям, либо к метафизической бессмыслице. Поэтому он опроверг идеализм Беркли, пнув камень, и защитил свободу воли, сказав Босуэллу: «Мы знаем, что наша воля свободна, и на этом все заканчивается… Вся теория против свободы воли, весь опыт за нее».136

Он с отвращением отвергал всю философию французского Просвещения. Он отрицал право отдельного ума, каким бы блестящим он ни был, выносить приговор институтам, которые опыт проб и ошибок расы создал для защиты социального порядка от необщественных порывов людей. Он считал, что католическая церковь, при всех ее недостатках, выполняет жизненно важную функцию в сохранении французской цивилизации, и осуждал как ничтожных глупцов философов, ослабляющих религиозные опоры морального кодекса. Вольтер и Руссо казались ему двумя разновидностями имбецилов: Вольтер — интеллектуальным дураком, Руссо — сентиментальным; но разница между ними была столь незначительна, что «трудно определить пропорцию беззакония между ними».137 Он упрекал Босуэлла за то, что тот ухаживал за Руссо в Швейцарии, и сожалел о гостеприимстве, которое Англия оказывала автору «Эмиля» (1766). «Руссо, сэр, очень плохой человек. Я скорее подпишу приговор о его высылке, чем приговор любому преступнику, который за эти годы покинул Олд-Бейли. Да, сэр, я бы хотел, чтобы он работал на плантациях».138

Джонсон не был столь консервативен, как его мнения. Он с легкостью нарушал сотни условностей в поведении, речи