Собрание сочинений. Том II. Стихотворения, напечатанные в периодике и найденные в архивах; заметки, статьи - Павел Николаевич Шубин

могилы

С Невского

        хотя бы

               до Петра:

Мы

        врага

               рубали так,

                       вполсилы,

Наискось,

        с плеча и до бедра.

И от Куннерсдорфа

        до Берлина

На штыках

        немногим попоздней

Русские

        тащили

               исполины

Фридриха Великого

        коней.

Что ж…

        И мы слыхали ваши горны.

Прусский шаг

        под злую медь валторн;

Погостить у нас

        пришлось Эйхгорну,

Да не смог

        назад уйти

               Эйхгорн.

А когда

        пруссаки убирались,

Растеряв

        подмётки от штиблет:

«Где ж ты,

        Deutschland, Deutschland über alles?» —

Щорсовцы

        кричали им вослед…

Мы такой породы,

        что бандитам

Нас не заарканить никогда.

Будет бита,

        смертным боем бита

Чёрная

        фашистская орда!

Больше вам

        не жить под солнцем,

               гады.

Близок,

        близок ваш последний час,

Вся страна —

        в бою,

               и нет пощады

Воронью,

        напавшему на нас.

1941

«Лес…»

Лес

От вершин до самого подножья —

Одет в буран,

Закован в чистый лёд…

На Запад,

По лесному бездорожью,

Идёт, идёт артиллерийский взвод!

Кряхтят

Гуськом запряженные кони —

Заиндевели потные бока,

И ездовые дуют на ладони,

Глядят на снеговые облака.

Большая пушка

Вытянулась длинно,

А санный путь всё хуже с каждым днём.

Как далеко

Отсюда до Берлина,

Но мы дойдём. Мы всё равно дойдём!

Партизаны

Сад отшумел.

        Рогатые обрубки

Ещё живут.

        Ещё кровоточат.

Горят хлеба,

        сворачиваясь в трубки,

И стелется

        по топям

               синий чад.

И, затянув

        бинтом холстинным

               раны

И пули

        закатив

               в дробовики,

Тропинками

        уходят партизаны

В болотные

        глухие тайники.

За их спиною —

        пасеки и хаты,

Своей рукой

        спалённые дотла,

И дым отмщенья,

        горький дым расплаты

Ползёт

        по чёрным

               улицам села.

А с ними вместе

        дети и старухи;

Пускай они слабы,

        но край отцов

Зовёт на битву,

        и глаза их сухи

От беспощадной

        ярости бойцов,

И пусть,

        и пусть

               летучий пепел стынет,

Как всенародной ненависти след!

…Идут

        фашисты

               выжженной пустыней,

Хранят

        в карманах

               крошки от галет.

Идут, боясь напиться из колодца,

Прилечь

        на связку

               жухлого сенца,

И только спирт,

        что скупо выдаётся,

Похмельной злобой

        движет их сердца.

Идут…

        И ночи

               звёздного июля

Неслышным сном

        баюкают привал.

Но режет из кустов

        медвежья пуля

Хмельного

        часового

               наповал!..

Бензином

        срезь

               наполненные склянки

Звенят о сталь,

        и, озарив туман,

Огнём текучим

        полыхают танки,

И бьют

        на выбор

               ружья партизан!

Прими врага

        в своё

               сырое лоно,

Родимая земля,

        и задуши!

И рушатся

        с откосов

               эшелоны,

И кровь

        сосут

               седые камыши.

Так

        угощает

               родина свободы

В своём краю

        непрошеных гостей!

Идут фашистов

        загнанные взводы,

Едят

        сырое жито

               из горстей…

Воистину

        дорога их

               терниста:

Топор

        в затылок

               или пуля в грудь…

И вновь,

        и вновь

               играют сбор горнисты,

И снова смертный,

        безнадёжный путь.

Нет,

        не огонь,

               взлетев до небосвода,

Закрыл в лесу и в поле

        каждый лаз —

То ненависть

        великого народа

На их пути

        пожаром занялась.

Она творит над извергами

        строгий,

Карающий

        и неподкупный суд.

И нет

        вперёд

               стервятниками дороги,

Да и назад

        немногие уйдут!

1941

За Москву

Есть в этой бронзовой медали

Синь затемнённых фонарей

И отражённый в грозной дали

Огонь тяжёлых батарей.

И ярость та, что клокотала

В атаках русских штыковых,

Упрямый, чистый звон металла —

Как перестук сердец живых.

Она свидетельствует миру

О нашей доблести в бою…

Солдаты, дети, командиры —

В крови, у смерти на краю,

Забыв в дыму, в окопной глине,

Что сон бывает наяву, —

Мы беспощадный путь к Берлину

Открыли битвой за Москву.

1941

Продрогшему фрицу всё годится

«Всё сдавайте, всё сгодится. Старые чулки, варежки годятся для защиты колен и запястий, головогрейки могут изготовляться из старых детских одеял. Из трусов и свитеров, изъеденных молью, делаются наушники».

(Из немецкой газеты «Данцингер форпостен»)

В Берлине фюрер пред толпою

Орал, икая с перепою:

– Я снял с вас шубы и жакеты,

На шерсть обрил у вас усы,

Но есть ещё у дам корсеты,

И кое у кого – трусы.

Мои же воины в России

В снегах сражаются босые…

Я предлагаю вам порыться,

Влезть на чердак, вползти под пол,

Ведь мог – на счастье – завалиться

Туда огрызок рукавицы,

Истлевший дедушкин камзол,

Каблук отломанный, тряпица,

Иль шапокляк – мне всё годится.

И пусть, прославив женский пол,

Отдаст набрюшник мать арийца,

Бюстгальтер – юная девица,

Иль – юбки трёпаный подол…

Тогда мы, чтоб мне провалиться,

Дождёмся окончанья блица…

Был Фриц в снегах России – гол.

И вот, восторг представьте Фрица, —

Вагон с подарками пришёл

И Фриц – имеет, чем укрыться:

Он получил шматок тряпицы,

Один эрзац-чулок девицы

(Сумевший чудом сохраниться),

И старой