Рулевой. Книга 2. Испытание водой - Август Туманов

— А если серьёзно? — спросил я. — Ты же, сидя там внутри, всё чувствуешь. Почему молчишь, когда действительно нужно?

— Потому что, мой дорогой шустрый парнишка, — протянул Шелест,

— Ты сам себе и шаман, и пахан.

Жуй круассан, заводи седан.

Жми на автобан, объежай бархан.

Увидишь туман — доставай ятаган.

Если выживешь, братан — станешь ветеран.

— Стоп, стоп, — я поднял вверх обе руки, растопырив пальцы. — Шелест, что за утро примитивной поэзии? Кажется, я знаю, чем ты занимался, пока молчал — подбирал глупые рифмы! — я натянул джинсы. — Пошёл бы лучше, не знаю… порасследовал что-нибудь, раз ты такой умный.

— А я уже. Пока ты спал, я смотрел на тех, кто был под кроватью. Хорошая компания, кстати. Особенно тот, что с водорослями вместо рта. Милый парень. И это были не глупые рифмы. Это было описание твоего сегодняшнего дня. Но ты это поймёшь только вечером.

Я замер, обернувшись.

— Что ты сказал?

— Ничего, — хмыкнул Шелест. — Просто, ты всё ближе к ним. К тем, кто шепчет. Слушай внимательнее. И не засыпай слишком глубоко.

Голос умолк, причём как-то резко и громко, словно захлопнул за собой невидимую дверь. После него осталась лишь лёгкая дрожь. Я сел, уткнувшись локтями в колени. Надо бы окончательно проснуться. День обещал быть длинным.

Модный электрочайник шумел, как старый дизель. Я стоял босиком на кухне, рассматривая потолок, словно он мог ответить на главный вопрос: как я опять влез в это всё?

Телефон завибрировал. Альберт. Или Эйнар. Два в одном.

— Ну привет, мизинчик Вотана, — сказал я, принимая вызов. — С утра пораньше решил меня порадовать?

— Стас, ну ты опять за своё! — хмыкнул он. — Ты же, знаешь, какая у меня тонкая душевная организация. Такие подколки переношу очень тяжело. И если бы не делил с тобой камеру, уже обиделся бы. Два раза минимум. Понимаешь, как я тебя ценю?

— О да, Эйнар, теперь я проникся.

— Так вот что звоню-то. Хранитель передал тебе послание.

Я шумно выдохнул. Утро становилось всё интереснее.

— Послание? Хм, звучит торжественно.

— Ну типа того. А звучит оно так: «Третий ящик слева», — с пафосом произнёс Альберт, будто зачитывал строчку из таинственного завещания.

— И это всё?

— Всё.

— Ты уверен, что не ошибся? Может, было какое-то дополнение?

— Нет-нет, он был весьма конкретен. Третий ящик слева. Потом посмотрел в окно, кивнул и ушёл. Как всегда загадочно.

Я помолчал. — Точно больше ничего? Он хоть намекнул, что искать?

— Нет. Только этот ящик и больше ни слова. Совсем ничего, серьёзно. Но раз он так сказал, значит, это что-то важное.

— Ты у него не спрашивал?

— О, конечно! Я обожаю болтать с Четвёртым Хранителем. Обычно это заканчивается тем, что он смотрит на меня, как на комара, и говорит что-нибудь вроде: «Ответ ты уже знаешь». Или вообще молчит и исчезает.

Я хмыкнул.

— Спасибо, Альберт. Без тебя мой день был бы слишком скучным.

— Всегда рад добавить щепотку безумия. Ты, главное, аккуратнее с ящиками. А то вдруг там хитрая ловушка или выпрыгивающий чертёнок с гармошкой.

— Если будет чертёнок — я его к тебе отправлю. Пусть подучит тебя этике общения.

— Только пусть захватит сигареты. Кончились. Удачи, друже. Если что — звони.

Он отключился.

Я отставил чайник и, чувствуя себя героем дешёвого триллера, направился к столу деда. «Третий ящик слева». Присел на корточки. Третий. Тяжёлый. Скрипнул, как будто не хотел открываться. Я потянул.

Внутри — свёрток из жёлтой ткани, завёрнутый в пергамент. Аккуратно разворачиваю. Лежит нож. Похоже, костяной. Сухой и бледный. Ручка гладкая, а лезвие покрыто тончайшей резьбой.Взял в руку и шрам на ладони тут же откликнулся болью, словно узнал старого врага.

Я провёл пальцем по лезвию—в памяти зашевелились образы: старик с лицом деда, но в одежде, какой я никогда не видел. Трава. Огонь. Голоса, звучащие гортанно, на языке, которого я не знал, но понимал. Пратюркский? — подумалось внезапно.

Похоже это не просто нож. Ключ? Символ? Оружие? Или всё сразу?

День ещё не успел толком начаться, а у меня уже появился артефакт, два вопроса без ответов и ощущение, что сегодня я снова сунусь туда, где людям не место.

Я аккуратно положил нож на кухонный стол. Здесь он выглядел совершенно неуместно. Белёсый, с лёгкой матовостью, вырезанный явно не сегодня и даже не вчера, а лет так четыреста назад, если не тысячу.

Он был лёгким, почти невесомым. Ручка цельная, без швов, с лёгким изгибом, ложилась в ладонь идеально, как под меня подогнанное. Лезвие узкое, вытянутое, украшенное тонкой резьбой. Символы то появлялись, то исчезали, в зависимости от того, под каким углом падал свет. Я поднёс нож ближе к окну и разглядел: ни кириллица, ни латиница, ни китайщина. Первое, что пришло в голову — клинопись. Потом — руны. Но всё было не так.

Я вглядывался до тех пор, пока в висках не начало покалывать. А потом, щелчок, внезапное озарение:

— Это руны, но не те, — пробормотал я. — Это тюркская письменность.

Слова не мои. Мысли — тоже не совсем мои. Что-то поднималось из памяти, как тёплый ветер из костра. Картины: мужчины в мехах и кожаных доспехах, жгущие свечи и вставляющие подобные ножи в землю перед ритуалом. Вода. Она всегда рядом. Река, озеро, снег. Нож опускался в неё для проверки, примет ли дух подношение.

— Что ты такое? — тихо спросил я, проводя пальцем по лезвию.

Интуиция подсказывала, что нож был не просто вещью. Он был чужим взглядом, смотрящим издалека. Возможно, из самой Нави.

На конце рукояти была небольшая петля, затянутая сухожильной нитью. Как если бы этот нож когда-то носили на поясе. Или на шее. А может и на запястье?

Я провёл пальцем по одной из резьб, и меня пронзила короткая, чёткая вспышка: женщина у реки, склонившаяся над детской люлькой. Что-то нежно шепчет, слёзы бегут по её щекам. А потом её заслонила тень. Тёмная, вытянутая. Волосы как водоросли, глаза, в