Зависть - Анна Годберзен

Прибыли ещё напитки, и цвета в комнате одновременно стали более яркими и менее различимыми для Генри. Грейсон вновь погрузился в карты и попросил взаймы ещё денег, но его последние слова о Диане проникли в разум Генри и укоренились там. Он зажег новую сигарету и задумался о словах Грейсона, о данном Диане обещании и его выполнении.

Расположение мебели в лучшем номере отеля «Ройял Поинсиана» никогда и никому ранее не казалось столь предательским. Все предметы обстановки представляли собой расплывчатые приземистые очертания, хотя на паркетном полу была различима лунная дорожка. Генри проследил по ней взглядом до французских дверей, ведущих на террасу. Серебристый след заканчивался на гофрированной юбке из белого шифона в черный горох, узкой в талии, а затем дивно поднимающейся к груди и плечам, где ткань была присборена черными лентами. На Пенелопе все ещё были длинные черные перчатки, немного спущенные с локтей, и она всем весом стройного тела оперлась на роскошную резную балюстраду.

Небо постепенно становилось из пурпурного темно-синим, и за Пенелопой едва виднелись верхушки пальм, похожие на растрепанные волосы великанов. Луна в небе над головой скрывалась за облаками, но свет всё равно мерцал на браслетах и волосах Пенелопы. Генри ненавидел её в этот миг не только за то, что она ему сделала, не только за лицемерие, тщеславие и глупую жадность, воплощением которых она являлась, а за то, что он вернулся к ней даже сейчас, когда всем сердцем хотел находиться в другом месте. Он смотрел на её спину, поскольку жена не собиралась поворачиваться к нему лицом, и придумывал, как можно объявить ей о своем уходе. Но язык был ему неподвластен так же, как увязший в грязи экипаж.

Пенелопа стояла на террасе без движения, только лишь наклонила голову вправо, положив на плечо – Генри показалось, что ни один из доселе виденных им жестов не выражал такого злобного хладнокровия. Он раз или два открыл рот, но гнев поднимался в нём и рвался наружу впереди слов.

Ноги несли юношу через всю комнату, чистый разум плелся позади тяжелой пьяной поступи. Он знает, как легко это можно устроить. Без единого слова он обойдёт все длительные судебные проволочки и все язвительные замечания знакомых. Его жена беспечно оперлась на перила в пяти этажах от гравийной дорожки, и если она наклонится слишком сильно – пытаясь разглядеть украшенную драгоценностями прическу леди Дэгмолл-Листер, например, или попугайчика, порхающего с ветки на ветку – то может оступиться, потерять равновесие и рухнуть вниз. Её шея безболезненно переломится, и она не сможет помешать мужу стать счастливым с по-настоящему любимой им девушкой. Той, которая сейчас находится где-то здесь, в бесконечной анфиладе комнат, и верит его обещанию…

Генри быстрым шагом пересек комнату, на ходу снимая пиджак и роняя его на паркет, но что-то остановило его на пороге террасы. Теплый уличный воздух встретил его словно плотный влажный занавес, и Пенелопа повернулась, чтобы взглянуть на него. Её нижняя губа тряслась, а уголки глаз были печально опущены вниз. Она смотрела на него, а он на неё, и Генри понял, что опасность миновала. Пенелопа заметила в его глазах чудовищный замысел, и Генри понял весь ужас своей задумки, увидев его отражение в её зрачках.

Генри схватился за наличник, нетвердо стоя на ногах и немного задыхаясь, потрясенный осознанием того, что почти решился на ужасный поступок. Роскошная ткань платья Пенелопы сбилась в складки на её стройном теле, и даже в темноте она выглядела женщиной, которая повидала слишком многое. Время шло, а затем она сказала:

– Я не виню тебя за желание меня убить.

Её голова качнулась на тонкой шее, как переспелый фрукт. Несколько коротких темных волосков на затылке выбились из прически и упали на застежку колье из бриллиантов и ониксов, которое она купила себе сама в качестве свадебного подарка. Внизу подвыпившая женщина в вечернем наряде и шляпке с фестонами семенила по дорожке из «Коконат-Гроув», смеясь чуть громче, чем положено над сладкой ложью поклонников, осмелевших при лунном свете. Плечи Пенелопы поникли, и она умоляющим взглядом посмотрела на Генри, словно ожидала, что он всё же решится и доведет свой замысел до конца.

– Пенелопа, – его голос сорвался. – Я бы никогда…

– О, Генри, – вздохнула она. – Никто бы не стал тебя винить.

Несколько минут назад он бы с этим согласился, но теперь уже взобрался на вершину горы и начинал спуск в неведомую долину.

– Это бы… Прости меня.

Но она, казалось, не слышала. Пенелопа положила руку на балюстраду и оперлась на неё, словно пытаясь лучше расслышать играющую в отдалении музыку. Её положение выглядело шатким, и Генри на короткий миг испугался, что она спрыгнет с террасы сама. Он решил, что стоит достаточно близко, чтобы в случае чего остановить её, но затем нетвердой походкой сделал шаг к ней и почувствовал, как колеблется под ногами пол. В конце концов ничего страшного не случилось. Она встала и посмотрела на Генри теми же постаревшими глазами, а затем испустила прерывистый вздох и попыталась храбро улыбнуться, не преуспев в этом ни в первый раз, ни во второй.

– Хорошо, – тихо произнесла она, со скорбным изяществом заходя в номер, оставив Генри на террасе одного. Он закрыл глаза и позволил облегчению от того, что не поддался минутному желанию совершить страшный поступок, наполнить свой разум. Кровь всё ещё бурлила, но внезапно Генри понял, что сейчас сильно пьян, и к утру это уже расплывчатое воспоминание окончательно забудется.

Он последовал за Пенелопой, хотя его шаг на этот раз был медленным и менее уверенным, а в голове вертелись все возможные объяснения случившемуся. Пенелопа, трогательно выгнувшись, сидела на краю кровати спиной к нему. Генри подошел ближе и сел рядом с ней, и когда она не подала виду, что заметила его присутствие, неуклюже положил руку ей на спину. В этот миг он понял, что она плачет, потому что её тело слегка вздрагивало от беззвучных рыданий. Генри понял, что сейчас больше всего хочет взглянуть ей в лицо.

– Не плачь, – произнес он.

Чужие слезы с детства лишали его присутствия духа, и сколько он себя помнил, всегда мог наобещать с три короба, лишь бы плачущий человек перестал рыдать. Но Пенелопа повернулась к нему лицом, и он увидел, что влага уже покрывает её нижние ресницы.

Отчего-то ему было невыносимо видеть Пенелопу такой подавленной, и, чтобы заставить её перестать казнить себя, он прижался губами, сильно пахнущими алкоголем, к её рту. Долгое время оба не шевелились, а затем Пенелопа очень нежно прикусила его нижнюю губу. Генри почувствовал головокружение, и его захлестнула буря чувств. Он прижал жену к себе, как тем летом, которое они провели вместе. Его руки гладили лицо, плечи и спину Пенелопы, и он принялся расстегивать её корсет.