Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

на собственных детях. Иными словами, до 1800 г. можно утверждать, как это делает Голдстоун, что европейцы просто "догоняли передовые цивилизации Азии, которые уже производили высококачественный хлопок, фарфор и чугун в огромных количествах".16 Однако в процессе догоняющего развития европейцы стали восхищаться буржуазными виртуозами, такими как полный надежд и смелости проект инноваций... и инноваций, инноваций, инноваций, инноваций, даже в живописи.

Напротив, за несколько столетий до 1800 г. китайцы (и корейцы, и японцы, и османы, и моголы, и ацтеки, и инки) по разным причинам (как утверждает Голдстоун) оказались фатально разочарованы в собственном искусстве и паноптикуме. Европейские книжники пытались сдержать распространение книгопечатания. Но в конечном итоге это им не удалось. Тем временем корейцы, которые за несколько столетий до этого изобрели металлический подвижный шрифт, обзавелись алфавитом, который сделал бы подвижный шрифт столь же ценным там, как и в Европе, но его применению препятствовала образованная элита, опасавшаяся, что престижное китайское письмо иероглифами будет принижено. Для османов, как отмечают Метин Косгель, Томас Мицели и Джаред Рубин, после Гутенберга наступила почти трехвековая задержка с разрешением печатать книги арабской вязью. Однако османы молниеносно освоили пороховые технологии. Враждебность цинского режима в Бэй-цзине к инновациям можно объяснить чисто конфуцианским консерватизмом. Но исламский консерватизм, очевидно, не может объяснить ситуацию "печать против оружия" в Стамбуле и его окрестностях. Косгел, Мицели и Рубин показывают, что порох, будучи монополизированным, наиболее благоприятно укреплял государство. Но печатный станок рассматривался как потенциальная угроза монополии религиозной власти, и религиозные авторитеты обеспечивали ненасильственную половину поддержки государства, предлагая лояльность его легитимности. Новейшая история Ирана еще раз проиллюстрировала тесную связь в исламе между религиозным авторитетом и государственной легитимностью, которая была нарушена в Европе к XVI веку, прежде всего в Италии: вспомните Генриха IV, императора Священной Римской империи.

В 1077 году в Каноссе три дня стояли в снегу, чтобы получить одобрение папы Григория VII, венецианцы хронически не выполняли папские эдикты, а через четыре с половиной века после Каноссы, в 1527 году, Густав Ваза Све-денский разграбил монастыри папы, а Генрих VIII Английский подражал ему в 1536 году.

Нидхэм утверждал, что "неустанное экспериментирование", охватившее Европу около 1700 г., было "подобно купеческому стандарту стоимости". Совершенно верно. Купцы в Европе, а не государственные бюрократы, какими бы ни были их религиозные мотивы, стали править, во всяком случае, в вопросах благоустройства портов, производства стекла и торговли до Индийского океана, если не в политическом плане. Выступая перед западными гостями, председатель Мао, как полагают, резюмировал общепринятое китайское сожаление по поводу трех изобретений, которые подчеркивал Бэкон: "Наши отцы были поистине мудры. Они изобрели печать, но не газеты. Они изобрели порох, но использовали его только для изготовления орудий. Наконец, они изобрели компас, но позаботились о том, чтобы не использовать его для открытия Америки". В его формулировке (если это действительно он сказал) более чем много ориентализма, да и детали не совсем верны (например, насмешка по поводу fi-переделок). Но что-то в этом есть.

Почему, признавая превосходство Востока в исходном уровне, Китай и Европа различаются по темпам технологических изменений в XVIII веке и после него? Один из общепринятых аргументов состоит в том, что (из десяти) унифицированное китайское государство было вредно для буржуазии и ее разрушительных инновационных проектов, во всяком случае, к XVIII веку. Синолог Оуэн Латтимор в 1940 г. высказал общепринятое объяснение: "Европа изменилась таким образом, что привела к денежной экономике и индустриализму, а Китай изменился таким образом, что создал централизованную имперскую бюрократию, персонал которой из поколения в поколение набирался из помещиков, а сочетание помещичьих и административных интересов сдерживало инновации и почти полностью препятствовало промышленному развитию". В Европе разнообразный ландшафт способствовал развитию различных видов экстенсивного и смешанного земледелия. Даже при феодализме существовала значительная потребность в торговле".18 С тех пор накопились сомнения в том, что Лэттимор был прав. Конечно, неверно считать, что европейцы были продвинуты в развитии "денежной экономики". Она была у европейцев с древнейших времен, но она была и у китайцев, а кроме того, у них были бумажные деньги, как я уже отмечал, за столетия до европейцев, и широкая торговля. Потребность в торговле" китайцы ощущали не меньше, чем европейцы.

В конце концов, Гранд-канал - это вопрос торговли, как и отправка шелка и фарфора на запад. К. Чао в 1964 г. писал против мнения, что китайцев сдерживало отсутствие капиталистических институтов: "В течение почти двух тысяч лет [в Китае] человек мог продавать свой труд на свободном рынке. . . . Человек мог получить землю путем покупки, ... сдачи в аренду или обрабатывать ее самостоятельно. Те, у кого был капитал, могли вкладывать его различными способами".

Но в представлении о том, что централизованный контроль стал тормозить инновации, опять же есть что-то от раннего модерна. Конечно, китайское изобретение образованной бюрократии, начиная с Первого императора (объединившего Китай силой и мечом к 221 г. до н.э.), вряд ли было уникальным. Ему предшествовали имперские администрации на древнем Ближнем Востоке, оно было заново изобретено европейцами в виде имперских институтов потомков Александра и Цезаря в Средиземноморье, а затем переосмыслено европейским национальным государством в XVI и особенно XVII вв. н.э. и позже (пруссаки назвали свою версию Beamptenstaat: государство-бюрократия). В каждом случае речь шла о том, чтобы подчинить всех императору/королю, лишив сенаторское сословие или феодальную аристократию самостоятельной власти, и, конечно, продолжить удерживать власть у hoi polloi. Централизация в масштабах всей Европы имела предшественников в церковной бюрократии, скопированной с бюрократии Римской империи.

Однако более поздние и светские версии общеевропейского проекта не смогли устоять, несмотря на искренние усилия Карла Великого, Филиппа II, Людовика XIV, Наполеона, Гитлера и Сталина, во всяком случае, до мирных завоеваний в наше время по Римскому и Маастрихтскому договорам.21 Китайская версия, напротив, была основательной и непрерывной - "государственная служба, немыслимая по масштабам и степени организации для мелких королевств Европы", как выразился Нидхэм. (Китайская экономическая история, таким образом, может быть исследована с помощью богатой статистики, немыслимой в Европе до современной бюрократической и статистической эпохи после 1800 г., которая так впечатлила Вебера.) Китайская бюрократия, утверждает Нидхэм, "на ранних стадиях сильно помогала развитию науки", хотя иногда и для таких целей, как точное составление гороскопов четвертого сына императора. Однако на более поздних этапах, когда европейцы научились использовать такие китайские изобретения, как ременная передача, подвесной мост, прялка, десятичные дроби, фунтовый замок на канале, морские мины, а также сама экзаменационная бюрократия, китайская бюрократия при императорах Цин, пишет Нидхэм, "насильственно сдерживала дальнейший рост