Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

Сложная, опасная, возможно, обречённая, но семья. Не такая, как версия семьи Кармина, построенная на лжи и предательстве, а что-то более сильное. Что-то, выкованное в крови, пулях и доверии.

Пока SUV отъезжает от озера, я ловлю себя на том, что наблюдаю за профилем Маттео. Солнце окрашивает его черты в оттенки золота и тени, подчёркивая противоречие самого человека: смертоносный, но нежный, контролирующий, но страстный, скрывающий секреты, но отчаянно желающий доверять.

Всё ещё есть тайны, которые предстоит раскрыть о Софии и Джузеппе ДеЛука. Прощальные слова Кармина отдаются эхом в моём сознании, намекая на темноту, с которой я не уверена, что готова столкнуться. Но прямо сейчас ничто из этого не имеет такого значения, как поиск Бьянки. Как оберегание нашей хрупкой, новорождённой семьи.

Единственный вопрос, который преследует меня, пока мы мчимся по дороге: во что обойдутся нам эти секреты, когда они наконец выйдут наружу?

Потому что в нашем мире правда всегда требует платы кровью.

Глава 18. Маттео

Штаб — это на самом деле роскошный пентхаус в центре Монреаля, занимающий два верхних этажа здания, которым я владею через подставные корпорации. Окна от пола до потолка доминируют на каждой стене, отбрасывая длинные тени на итальянские мраморные полы. Этот вид вызывает нежелательные воспоминания о моём детском доме. Там тень Джузеппе, казалось, простиралась бесконечно, касаясь всего и отравляя всех. Я отгоняю воспоминания, сосредотачиваясь вместо этого на Белле, которая осматривает пространство.

Пентхаус — это великолепие власти и роскоши: ровные линии и утончённый минимализм. Лестница из стекла и стали изгибается на второй этаж, в то время как основной этаж представляет собой огромную комнату, где доминирует модернистская мебель в оттенках кремового и угольно-чёрного. Скрытое освещение подчёркивает тщательно отобранные предметы искусства — большинство из них оригиналы, приобретённые не совсем законными способами. Кандинский здесь, маленький Пикассо там. Коллекция, от которой смотрители музеев плакали бы в три ручья.

Но именно реакция Беллы пленит меня. Даже насквозь мокрая и дрожащая, она движется по пространству, как будто принадлежит ему, её глаза ловят детали, которые я давно перестал замечать. Она замирает перед Кандинским, голова наклоняется, что означает, что она анализирует композицию и цвет. Вода неуклонно капает с её одежды на мраморный пол, каждая капля отдаётся эхом в огромном пространстве, но она, кажется, не обращает внимания на этот дискомфорт.

Вся сцена кажется сюрреалистичной: моя без двух суток жена, изучает бесценное искусство, пока мы бежим, спасая наши жизни. Пока моя дочь спрятана Бог знает где, под наркотиками и до смерти напугана. Мысль о Бьянке болезненно сжимает мою грудь. Я подвёл её, точно так же, как подвёл Софию.

— Ванная комната вон там, — говорю я ей, с гримасой стряхивая свой мокрый пиджак. Каждое движение цепляет мою травму, постоянное напоминание о нашем едва удавшемся побеге. — Всё, что тебе нужно, должно быть в гардеробной.

Главная ванная — это чудо из мрамора и хрома, с отдельно стоящей ванной, в которую поместилось бы четыре человека, и душевой системой, которая стоит больше, чем большинство автомобилей. Я спроектировал её как ещё одну демонстрацию богатства и власти, как и всё остальное в этом месте. Но сейчас, глядя, как Белла кивает, пока вода скапливается у её ног, это кажется пустым. Как будто вся роскошь в мире не может компенсировать тот факт, что моя дочь пропала.

— У тебя снова кровотечение, — Её голос вырывает меня из мрачных мыслей. Эти глаза ничего не упускают, включая свежую кровь, проступающую сквозь мою самодельную повязку.

— Всё в порядке, — Ложь выходит автоматически. Голос моего отца отдаётся эхом в моей голове: «Мужчины ДеЛука не показывают слабости».

— Нет, — Она подходит ближе, протягивая руку к моей раненой руке нежными ладонями, которые опровергают силу, которую я видел в ней сегодня. — Позволь мне помочь.

— Белла...

— Пожалуйста, — Что-то уязвимое вспыхивает на её лице, что-то, что заставляет мою грудь сжаться. — Мне нужно... мне нужно сделать что-то полезное.

Теперь я понимаю: ей нужен контроль над чем-то, над чем угодно, в хаосе, которым стала наша жизнь. Точно так же, как мне нужно возвращать контроль, когда всё рушится. Когда моя дочь в опасности, а все тщательно спрятанные секреты угрожают всплыть.

— Аптечка в кухне, — соглашаюсь я, наблюдая, как она движется по пространству, словно запоминая его. Кухня самая современная: нержавеющая сталь и чёрный гранит, с видом на Мон-Рояль через окна от пола до потолка. Как и всё здесь, она предназначена, чтобы впечатлять. Запугивать.

Она возвращается с припасами, предлагая мне сесть на один из итальянских кожаных диванов. Предмет, вероятно, стоит больше, чем большинство автомобилей, но всё, на чём я могу сосредоточиться, это её прикосновение, когда она снимает мокрую повязку. Её пальцы нежные, но уверенные, руки художника теперь нацелены на исцеление. Ирония не ускользает от меня: сколько раз эти руки обрабатывали раны, вызванные моим миром?

— Нужно наложить швы, — замечает она, очищая рану с чёткостью, удивляя меня.

— Ты умеешь? — Я изучаю её лицо в мягком свете от встроенных светильников над головой. Вода всё ещё капает с её волос, завиваясь вокруг её лица так, что мне хочется протянуть руку и прикоснуться. Убедиться, что она реальна.

— Мой отец позаботился о том, чтобы я могла оказать неотложную медицинскую помощь, — Её голос слегка надрывается на слове «отец», и я ненавижу, что именно я — причина того, что ей приходится произносить это слово в прошедшем времени. — Сказал, что художественная студия может быть такой же опасной, как перестрелка, если не быть осторожной.

Я наблюдаю, как она старается, пытаясь сосредоточиться на чём-то, кроме мыслей о Бьянке. О том, что они могут с ней делать.

Я убью их всех.

Пальцы Беллы двигаются слаженно, когда она накладывает швы, каждый из них аккуратный и ровный. Ламповый свет ловит бриллиант на её пальце — не кольцо Софии, никогда — и на мгновение уютность этой сцены угрожает обезоружить меня. Моя жена обрабатывает мои раны в нашем убежище, пока моя дочь...

— Почему ты на самом деле устроила ту сцену на пляже? — спрашиваю я наконец, нуждаясь в том, чтобы сосредоточиться на чём-то, кроме грызущего страха за Бьянку. Вопрос горел в моём сознании с тех пор, как она вышла из-за того валуна. Такая, чёрт возьми, храбрая. Такая, блядь, безрассудная.

Её руки замирают на мгновение, прежде чем возобновить работу. В мягком свете от светильников из муранского стекла я вижу каждую эмоцию,