День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

И стояли так и качали головами, покуда Клава Семенова, пришедшая на крик, не вмешалась. Она решительно, по-мужски отняла у Егора обкричавшуюся Анну и увела к себе в дом.

На следующее утро Анна, поблагодарив Клаву за ночлег, не заходя к себе, побежала напрямик к Веснушкиной. Была расстроенной после вчерашней ссоры с Егором и разбитой, вялой — всю ночь проворочалась, не спала — а как пришла, да увидала, что у Веснушкиной работа кипит, так и возрадовалась. Иван Стягин привел наконец с собой плотников, кроме себя еще четверых, и сейчас они дружно стучали топорами, молотками, пилили, втаскивали наверх, на крышу, где, стоя в рост, распоряжался Иван, обструганные, обмеренные бревна.

— Здравствуйте, мужички!

— А, теть Нюр, — отозвался Иван. — Здорово.

— Спасибо, Ваня, что не забыл обещание. А сама-то где? Хозяйка?

— Да тут вертелась. Не знаю.

— Вот растяпа старая… Вань! Чем помочь?

— Не надо, теть Нюр. Отдыхай. Без тебя справимся.

Но Анне тошно было так стоять, без дела. Осмотрелась она и приглядела себе работу — стала носить тес из-за ограды к дому, поближе к плотникам. Доски намокшие, тяжелые, насилу справлялась одна. Несла, а про себя ворчала на Елизавету, что в такое горячее время опять из дому скрылась; да и носить все б полегче вдвоем.

Скоро она совсем упрела. Бросила. Присела на бревно отдохнуть. Жарко, платок с головы скинула. Похвалила мужиков:

— Вот молодцы, ребята. Как у вас споро выходит.

— Теть Нюр, — крикнул ей сверху Иван. — Я слышал, ты Егора своего отлупила?

Анна тотчас потупилась, сникла.

— Грешна, Ваня. Верно, стыдно вспомнить. Побились мы.

— А за что ты его отдубасила?

— Заслужил, значит. Без дела не тронула бы.

— А он, говорят, обиделся, знаешь? Бабы судачат, на развод поехал подавать. С утра видели его. Туча тучей.

— Ну, Ваня. Он сам себе голова. Пусть, если так.

— Вот возьмет и насовсем от тебя сбежит.

— Не сбежит. Это с усталости у него. Пройдет. Образумится.

— Ну, а вдруг? — с улыбкой, развлекаясь разговором, пытал Стягин. — Что тогда делать станешь? Одной на старости лет…

— Да уж чего хорошего.

— А ты, я смотрю, не грустишь. Уверена.

— С людьми я, Ваня. Не пропаду. Про какую ты грусть говоришь?

А Егор, поднявшись чем свет, оделся по-воскресному, жевнул всухомятку что с вечера в доме оставалось, выкурил папиросу и с тяжелым сердцем пошел в свои любимый лес. Бабы, знавшие про вчерашнее, провожали его с интересом, строя догадки, что теперь дальше будет, а он шел, не обращая на них внимания, и дорогой думал: «Ударила. Рука поднялась. Дожили. Другим душу отдает, а меня можно и по мордасам». Егор все решить не мог, как ему теперь быть. Просто так, без вмешательства все это оставить он никак не хотел. «Разводом ее пригнуть разве?.. Да нет… Не солидно, смех один… Или к брату укатить на недельку? Пускай тут без меня прочухается». Он медленно шел краем леса, любуясь сочной желтью редеющей на деревьях листвы, облысевшими серыми взгорками, разбегающимися по сторонам, разползшимися после дождей суглинистыми тропами, делящими лес на длинные кривые улицы и уютные переулки… На поляне у пруда он прилег на выжженную сухую траву под высокой плотной елью. Закурил…

Вышли к пруду отдыхающие из соседних дач — женщина и двое молодых мужчин с собакой. Искупали собаку, посмеялись. Ушли.

А Егор сидел, и курил, и думал. И досадно ему было, устало и одиноко…

Теперь не от дач, а из лесу вышла на поляну женщина. Она была в светлом плаще и шла, переламываясь из стороны в сторону, ведя на привязи послушных коз. Егор узнал Веснушкину. Она прошла близко возле него, но не остановилась, не поздоровалась, лишь скользнула по нему цепким взглядом и торопливо отвела глаза.

Егор поднялся и скорым шагом нагнал ее.

— Здравствуй, Лизавета.

Она не ответила. Не сбавляя шага, поддернула ближе к себе коз и покосилась на Егора с откровенной враждебностью.

«Ишь, дрянь какая, — рассердился Егор. — Ей помогают, из-за нее, паразитки, чуть семья не распалась, а она еще нос воротит… И носит же земля нелюдей».

Они шли молча по исполосованной телегами лесной дороге — Егор вдоль одной колеи, Веснушкина вдоль другой.

«И куда я с ней прусь? Зачем?»

Вскоре лес кончился, показался край поселка.

Егор спросил:

— К тебе нынче плотники обещались. Пришли?

— Заявились, дармоеды. До снега дотянули.

— И Анна у тебя небось? Помогает?

— Откуда мне знать? — раздраженно сказала Веснушкина. — Делать ей нечего. И ходит, и ходит. Блаженная она у тебя какая-то, — подняла на Егора глаза и едко, с недоброй усмешкой спросила: — В святые, что ль, метит?

Он пожал плечами.

Опять замолчали. Теперь шли по поселку, сворачивая из улицы в улицу — к пепелищу. «Ну и приду, — грустно, потерянно думал Егор, шагая обок Веснушкиной, — и чего?.. И сам не знаю… Помиримся, наверное. Может, и подсоблю, и поделаю что. А потом?.. Пустое все. Против воли, против сердца ничего не хочу… А как устоять?.. Нет, видно, уж не совладать мне с нею, не совладать. Одолеет она меня… Что ж это такое в душу-то вкралось, что ни силы, ни стойкости прежней теперь во мне нет? Что ж это за хворь за такая, что ровно все изнутри повыела, а я и не помню, как и когда?»

— Вон, — сказала Веснушкина. — Твоя сердобольная. Вместо меня там командует.

Егор посмотрел вдаль, вдоль улицы, и увидел у калитки возле пепелища Анну. Она навстречу им приветливо махала платкам.

— Ох, Лизавета, — упавшим голосом сказал Егор. — Когда ж это все у тебя кончится?

— И не говори, — вздохнула Веснушкина. — Сама умаялась, дожидаясь.

СВОЙ ДОМ

1

Молодой человек, инженер Колобков, проводил отпуск на даче.

Жил он на даче один, и ему это нравилось. Колобков был холост. И прежде женат никогда не был. Однообразным одинокое свое существование он считать решительно отказывался. Он любил одиночество и считал, что у всякого человека его должно быть столько, сколько он сам хочет. После того как Колобков сделался инженером, он стал считать, что столько одиночества, сколько он сам хочет, у него теперь нет. «Кругом столько общения, — сетовал он, — что это уже проблема — остаться одному». В институте, естественно, работа, а вечером дома — мама, сестра, двухлетний племянник и от домашних разговоров легкое помутнение в голове. На дачу он поехал отчасти для того, чтобы хотя бы на время решить эту проблему.

Стояла мягкая осень. Ее некричащее пышное разноцветье само располагало к одиночеству.

Колобков