День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

У нее было изможденное, морщинистое, безгубое лицо, нос чуть набок, брови разные — одна прямая, полоской, а другая в виде островерхой дужки, что придавало всему лицу комическое выражение, делало его ненатуральным, масочным. Глаза маленькие, разные, выцветшие, бегающие. На крепкой мужской спине ближе к левой лопатке выделялся натруженный взгорбок. Ходила неуклюже, сильно переламываясь из стороны в сторону, но передвигалась быстро. В любую погоду зимой и летом постоянно была одета в грязный светлый плащ с чужого плеча, подпоясанный солдатским ремнем, ходила в резиновых сапогах, на голенища которых низко нависали с колен портчины мужских лыжных брюк.

Анна теперь постоянно, в иной день даже по нескольку раз, навещала Веснушкину, не оставляла без помощи — то продуктов, то вещей отнесет, то кого-нибудь из поселковых мужиков работать созовет, и сама там же… И Егору от нее спасу не было — то ей тес погрузить на машину надо, то ограду поднять, то закут поправить, ровно без него некому. А сельсовет? А комсомольцы-добровольцы? Э, да что там… И хотя умом понимал Егор, что поступает она правильно, как положено человеку, когда другой в беде, однако все равно на нее сердился и горькую обиду держал. Так неспокойно ему было и нехорошо, когда она приставала, таким безвинно виноватым он себя чувствовал, что стал все чаще терять над собою управу, не сдерживался, срываясь порой на грубость и постыдную брань. И ничего тут поделать с собой он не мог. Хотелось унять ее, усмирить, заставить дома сидеть и себя слушаться. И оттого, что не получалось так, как ему хотелось, Егор пуще нервничал и злился. «Что ж это за напасть за такая, а? Прямо истерзала всего, издергала… Когда ж этому конец-то будет?» В особенно горькие минуты он уже стал думать, что Анна на старости лет переменилась к нему, перестала понимать, что с ним, не видит, не слышит и знать ничего не хочет, кроме своей Веснушкиной. Прежде смирная была, уступчивая, согласная, а тут вдруг наперекор пошла… Сколько лет вместе, душа в душу, без слез и оговоров, а тут ровно одержимая сделалась, все равно как бес в нее вселился — притворный, неотличимый от праведности — бес сердоболия…

— Егор, — как-то в очередной раз подкралась к нему Анна, — Ей бы картошку вскопать. Пропадет ведь. Подсобим, а? — Егор, услышав, что она опять с тем же, молча ступил с лавки на пол; на лицо его набежала хмурь. — Там ее картошки-то, ты же видел, и всего ничего, — осторожно продолжала Анна, стараясь хоть тоном не гневить его, умягчить. — Мы б ее с тобой мигом. В двое рук-то.

— Отдыхаю я, — мрачно сказал Егор и зашагал в носках вдоль стола, нарочно не глядя на Анну. — Утомлен.

Анна, помолчав, еще попыталась:

— На дворе дождь собирается. Ну как хлынет да зарядит на неделю?

— Известно, хлынет. Зачем под дождь-то идти? Соображаешь?

— Успели бы. Вдвоем бы, может, прежде дождя управились.

— Я тебе сейчас управлюсь! — вдруг взвился Егор. — Я тебе сейчас управлюсь, чертовка! Что — взялась мучать, да? До каких же пор ты меня терзать будешь? Да что ж это за жизнь наступила?.. Ну, Нюрка! Дождешься ты у меня. Вот помяни мое слово, прибью, будешь цапать. Раз ты простого языка не понимаешь.

От его угроз и крика Анне только вольнее сделалось.

— Ох, Егор, — сказала со вздохом. — Видно, и впрямь ты пустой человек. Нет у тебя души к людям. Не любишь ты их.

— Я тебе сейчас дам не любишь! — подскочил Егор. — Как это не люблю, когда все ко мне… с уважением!

— Лукавый ты. Не разглядели тебя хорошенько. Притворство одно.

— Дуреха ты слепая! Болтушка!

— И что ж. И какая есть. А правду давно тебе таила высказать.

— Правду? Правду, говоришь? — Егор подступил к ней вплоть. — Ну, Нюрка! Допрыгаешься ты у меня. Я тебя сейчас… и впрямь из дома погоню. А ну!.. Пошла к чертям отсюда, балаболка! Выметайся, говорю! К придурке своей, к горбатой! Чтоб духу твоего здесь не было!

— Разошелся-то, как молодой. Так я тебя и испугалась. Жди.

— Проваливай, говорю, лучше подобру-поздорову, а не то… силой выпихну!

— Тебе же спину ломит? Тебе же невмочь картошку копать?

— Ну, язва. Сейчас. Погоди у меня. Ты у меня ступеньки поскребешь, сейчас. Из луж у меня похлебаешь. Досыта, — он впопыхах натягивал сапоги. — Сейчас стартанешь у меня. Сейчас.

— Давай, давай, — поддразнивала Анна. — Смотри не перепутай сапоги-то. Забыл небось и одевал когда.

— А ну! — выпрямился Егор. — Поди сюда, живо!

— Лечу!

Она проворно увернулась от его рук, отбежала к окну и встала через стол от него. Егор пошел вокруг стола за ней. Она от него. Он за ней. Она от него — да со смехом, с едкими замечаниями. Егор, не поспевая за нею, бранился. Они кружили так, покамест оба не устали. Анна сама далась ему, остановилась перед ним — разгоряченная, улыбающаяся. Егор же пуще распалился. С ходу ухватил ее за ворот платья, грубо развернул от себя и стал выталкивать к двери. Анна удивилась, через плечо бросила ему: «Ты что, старый, никак сбрендил совсем?» И заупрямилась — изо всех сил теперь упиралась ногами, не поддавалась, а он все пихал и пихал, и тогда она рассердилась, позабыла себя, вывернулась и с размаху треснула его рукой по лицу.

Егор опешил. Не ожидал. Удар пришелся в переносицу, даже в глазах помутилось; он опустил голову на грудь и помотал ею из стороны в сторону… Немного отошел, опомнился. Лицо его сделалось враждебным, злым. И он пошел на нее с желанием отомстить, ответить тем же. Но ударить не мог, не пускало внутри. Толкал, толкал ее вон, сначала в сени, потом на крыльцо, и дальше с крыльца к ограде. Анна уже не смеялась. Отмахивалась от его рук, сопротивлялась, как могла, дышала теперь тяжело, прерывисто, и от бессилья, оттого, что он брал верх, стала браниться, кричать, обзывая его последними словами: «Скупердяй! Жмот! Мешочник! Несчастному человеку денег пожалел!» Егор вытолкал ее на сырую улицу, и здесь Анна принялась кричать еще громче, истошно, словно из последних сил, а Егор, набычившись, все толкал и толкал, рывками, в грудь, не помня себя… На шум потянулись любопытные — соседи и все, кто случился близко, около. Подходили несмело, останавливались и стояли, не веря своим глазам. Неужели это Егор с Анной? За столько лет не слышали, чтоб слово громкое или обидное было между ними сказано, и тут вдруг такое. Что ж это произойти могло,