День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

И голос молчал, и слез не было.

ПОМОЩНИЦА

Анна Егора обедом кормила, когда Клава Семенова, пробегая улицей мимо, крикнула им в растворенное окошко, что Веснушкина, мол, такая-сякая, сгорела.

— Мать честная, — всполошилась Анна. — Лизавета, чумная наша. Да у нее ж никого нет.

Тотчас оставила Егору прислуживать, торопливо оделась и побежала на другой конец поселка, где жила Елизавета Веснушкина.

Вернулась и Егору говорит:

— Непутевая, совсем из ума выжила. За козами в лес пошла, а в избе на керосинке разогревать оставила. В сенях, сказывают. А рядом сено, сухо. Ну и полыхнуло. Вернулась, коз привела, а там ни двора, ни сеней, ни крыши. Одни головешки торчат.

— Значит, все-таки потушили.

— Соседи. Корней даже опалился, все лез, старался, чтоб на них не кинулось. А Лизавета, Егор, ты бы видел, как переживает. Искричалась вся, в голос плачет и об ограду головой стукается.

— Еще бы. Жалко небось.

— Чего ж теперь-то? Уж все отгорело. Чадный дымок да этак чу-у-уть жарком тянет.

— Известно, нечего, — равнодушно согласился. Егор.

— Вот и я говорю: раньше думать надо, голова садовая. А сейчас уж скорей подхватывайся да не мешкая стройся наново.

— Правильно ты говоришь. Так и надо.

— Ох, Егор, если б ты видел, — запричитала Анна. — Беда какая. Горе. Совсем нищенка. По дворам пошла, просит. Надо б нам ей помочь.

— Поможем. Как ни помочь.

— Деньгами бы вперед надо.

— И что ж. И деньгами можно, — согласился Егор; он прямо сидел на лавке, вот уже третий час не шевелясь и не трогаясь с места, и неотрывно смотрел через окошко на улицу; на подоконнике перед ним лежали папиросы и спички, и он, когда мысли его почему-нибудь прерывались, брал ж закуривал. — Тут мне с седьмой дачи пять целковых вынесли — дрова им на топку привез.

— Ну, Егор. Пять рублей разве деньги? Сам знаешь, сколько построиться стоит.

— Не мы одни. С миру по нитке, вот и выйдет.

— Ой, вряд ли. Скандальная она, дерзкая — скольких людей ни за что обидела.

— Ну, народ у нас не злопамятный.

— И пенсия у нее, сам знаешь, смех один.

— А это не наша печаль. Сама прошляпила. И в совхоз ее звали, и на стекольный завод не пошла, заупрямилась. Что ж теперь горевать?

— Безмужняя она, Егор, пустая. Обижена жизнью-то. Все думала, со зла ей люди советуют. Не было у нее в ту пору Егора своего.

Егор смягчился, услышав такие слова о себе.

— А сколько хотела ты?

— Да рубликов по двадцать, думаю, все надо дать. Ты двадцать да я двадцать.

— Куда хватила. По двадцать. Больно жирно.

— На погорелое место ведь. Тут скупиться — грех.

— Не, Нюр, много. С такими подарками сами на воду сядем.

— Не жмись — грех, говорю.

— Болтаешь. Какой к свиньям грех, когда сами еле поворачиваемся?

— Ну, воля твоя, — огорчилась Анна. — Поступай как знаешь. А я третьего пенсию получу, да и снесу ей. Аккурат сорок.

— Не глупи. Как потом месяц целый жить?

— А ты у меня на что? — шутливо сказала Анна. — Вот и подсобишь. Получку твою растянем, винца другой раз не купим, глядишь, с голоду и не помрем. Может, ты еще какому дачнику дров свезешь.

— Слабый я что-то сейчас, Нюр. Устаю прежде времени. Нет, не совладать нам без твоих.

— Беда ж, Егор — о чем ты толкуешь? Несчастье у человека, а ты торгуешься. Надо и сил подобрать, раз такое приключилось.

— Да где их подобрать, сил-то, коль нету?

— А оттуда и подобрать, — сказала Анна, выходя в сени. — Из нету.

Оставшись один, Егор закурил. Он был недоволен. Не пришли к согласию. Анна воспротивилась, грозила ослушаться. Разве он против того, чтобы помочь? Вовсе нет. Но и так тоже нельзя помогать, чтоб потом самим просить. «Нагляделась, наплела сорок рублей. Где я их возьму, когда мочи нет с лавки встать?»

Сильно сдал Егор в эту осень. Напала на него непонятная лень — вот уж скоро тридцать лет, как наблюдал он за отведенным участком леса, дело это считал достойным и важным, любил и исполнял с рвением — и вот что-то разленился. И сам не понимал толком, что с ним. Выйдет в лес, и хорошо ему, все родное кругом, душе созвучно, и погуляет так, побродит, а потом сядет где-нибудь на пенек или упавшее дерево и задумается. И спроси его вдруг, о чем сейчас думает, сказать не сможет. Так, обо всем и ни о чем — о родной деревне, что немцы сожгли, о колхозах, о молодости, о любви, об Анне, думал и о послевоенном времени, о поселке, где жить пришлось — вроде не город и не деревня, а вот осели прочно — о людях теперешних, изменившихся, не таких открытых, как прежде, о молодежи, про которую никак сообразить не мог, чем живет, и еще о многом мелькнет ему, пока сидит — о том, что стар стал и скоро уйдет, что жизнь прожил, а главного в ней вроде и не распознал, не понял. И посидит так, и встанет, и чувствует, что ноги ослабели и руки, и голова тяжелая, и скучно, и на душе как-то тягостно… Стал Егор подумывать на пенсию уйти, как Анна, потому что больше всего другого хотелось ему теперь ничего не делать, на лавке в избе посидеть, в окошко поглядеть. Томила его усталость непонятная, и всякий раз в лес он теперь уходил с неприятностью, понуждая себя, пересиливая…

На другой день с утра зарядил нудный обложной дождь и сыпал без остановки два дня и две ночи. Анна по хозяйству хлопотала, за скотиной ухаживала, и о давешнем разговоре насчет Веснушкиной, может, раза два всего и помянула, больше все про себя вздыхала. А Егор полные дни у окна просиживал — следил, как под дождем лужи растут и ручьи полнятся.

На третий день, как дождь перестал, Анна пошла к Елизавете.

Вернулась и говорит:

— Дождь лил-пролил, а у нее и крыши нет. Куда прячется? Кто ее, растрепу такую, в избы к себе пускает?

— Кто-нибудь да пускает, — нехотя отозвался Егор.

— Какая она, право, непутевая, глупенькая, — сокрушалась Анна. Того и гляди, снег скоро, зима, надо и тес везти и плотников звать, а она все со своими козами. — И вдруг резко, неожиданно, так что Егора от окна дернуло, попросила: — Поможем ей, а, старый? Там у нее на огороде картошку головешками завалило — видно, когда тушили, ну и побросали куда попало. Так хоть откинуть ей, а? А то не достать картошку-то. Что она тогда зиму есть станет?

— Ладно.