День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

что не хочет идти дальше — поле и все то, что там, за ним, уже не ее дом, не свой, совсем чужая страна. И она решила остаться. «Умница, — радовался Колобков. — Ты правильно решила. Оставайся и жди до весны. Весной увидимся. Надеюсь, что увидимся». И горько ему вместе с тем было. Он потрепал ее за ушами. «Счастливо, дружище. Прости. Не поминай лихом».

И пошел догонять Машу.

Колобков шел через поле и часто оглядывался, не бежит ли она за ним. Он все еще не был уверен, что Дамка не переменит своего решения. Но нет, она лежала. Все там же, все так же. Светлое пятно на рыжей траве быстро становилось все меньше и меньше. Она лежала, смотрела и не двигалась.

Прошли деревню, миновали кладбище. Теперь оглядываться не имело смысла. И далеко, да и за домами и деревьями все равно ничего не увидишь.

Колобков шел, глядя прямо перед собой, и молчал. Он думал о Дамке. Жалко ее было. И еще: Колобков чувствовал себя перед ней виноватым. Теперь он уже дважды ее бросил. Должно быть, ей больно расставаться с ним, оставаться одной. Она могла бы его возненавидеть или, забыть, и была бы права. Но она не станет ни ненавидеть его, ни забывать. Он вернется весной, и она ему все простит. Она просто не вспомнит плохого и простит. Может быть, он ее идеализирует, но как же это мудро и правильно — не быть злопамятным и простить! Да, он бросил ее. Но не потому, что хотел бросить. Так получилось, такая у него и вокруг жизнь, что иного выхода нет. Все перепуталось, перемешалось, и поступить так, как ему бы хотелось, он, к сожалению, не может. И оттого ему самому больнее и горше, чем, может быть, ей. И она его поняла. Да-да, хочется верить, что поняла. «Я благодарен тебе, дружище, что ты меня поняла».

— Между прочим, братец, опаздываем, — сказала Маша. — Осталось пять минут.

Уже виден был край станционной платформы. Колобков передал чемодан сестре, свернул с дороги и побежал наискосок к кассам. Маша пошла прямо на платформу.

Взяв билеты и выйдя из здания касс, Колобков увидел, что Маша уже стоит на платформе и показывает ему руками, что электричка совсем близко, на подходе. Колобков ускорил шаг. Пересек пути, стал подниматься по лестнице и тут увидел Дамку. Она шмыгнула к нему под ноги из-под лестницы и села, задрав морду и виновато поглядывая на него. Сердце у Колобкова упало. Он даже представить себе не мог, как и когда она успела сюда прибежать. Это было настолько неожиданно, что он на мгновенье остолбенел. Потом, словно очнувшись, закричал:

— Маша! Маша! Она здесь! Здесь! — Кричал так, как будто с ним случилось несчастье и он звал на помощь. А Маша стояла на платформе и показывала руками, что он непременно опоздает, если будет стоять, потому что электричка уже совсем близко.

— Бегом! Сюда! — звала она. — Скорее! Скорее!

Дамка сидела в ногах Колобкова. А он растерянно озирался. Он видел Машу, зовущую его к себе, видел головной вагон надвигающейся электрички, невысокую лестницу, край платформы и Дамку, лежащую у ног, и все никак решить не мог, что ему теперь делать. Заскрипели, взвизгивая, колеса, сжатые тормозными колодками. Колобков быстро нагнулся, взял Дамку на руки и бегом перенес через пути, там поставил ее на землю и в панике замахал руками:

— Беги! Прочь! Сейчас же возвращайся домой. — Отвернулся и побежал вновь через пути, перед головным вагоном электрички и дальше по ступенькам на платформу к Маше, которая стояла и ждала его у вагона. Пассажиры, вышедшие из вагонов, заполнили платформу. Колобков бежал и кричал:

— Посторонись!

Ему вслед оборачивались пассажиры, вышедшие из вагонов. На бегу он почти столкнулся с Машей. Она обняла его, и вместе они вошли а ближайшие двери.

— Фу, — выдохнул Колобков.

Двери зашипели, сошлись, ударились и затихли. Поехали.

Колобков принял у Маши из рук чемодан, и они вошли в вагон.

Колобков тотчас приник к окну. Он высматривал Дамку. Он предполагал, что она сейчас бежит вдоль путей вровень с электричкой, провожая его.

Но ее не было. Она не бежала.

Маша похлопала его по плечу. Колобков отмахнулся — мол, погоди ты, не до тебя. Маша снова похлопала его по плечу и сказала:

— Не туда смотришь.

Колобков обернулся. Маша улыбалась и показывала под лавку. Он посмотрел туда, куда она показывала, и увидел Дамку. Она смиренно лежала там, высунув язык.

Колобков переменился в лице и, пораженный, тяжело опустился на сиденье. Затем, видимо придя в себя, строго, даже зло, приказал:

— А, ну! Иди сюда! — Дамка послушно выползла из-под лавки, и Колобков поднял ее за передние лапы и подтянул к своим коленям. — Нахалка! — возмущенно заговорил он. — Это просто неслыханно. Как ты посмела? Я же тебя бросил! Понимаешь ты это! Бросил! Бессовестная. Никакого самолюбия. Нет, это форменная наглость с твоей стороны. Я не нахожу слов… Кто тебе сказал, что ты мне нужна? Почему ты решила, что я обязан о тебе заботиться? А? Отвечай! — Он взял ее за худые брыла и, журя, потрепал. — Не нужна ты мне в городе, слышишь? Не нужна. Да ты только посмотри на себя. На кого ты похожа? Да с тобой нигде нельзя показаться. Ты же ужасна. Нелепа и ужасна. Нет, вот ссажу сейчас на первой же станции. Она, видите ли, думает, что может решать за меня. Маша! Что ты молчишь? Скажи же что-нибудь. Я не знаю, что мне с ней делать, с этой нахалкой.

А Маша смотрела в окно и улыбалась.

ФОКСТЕРЬЕР

Утром он встал, умылся и выпил кофе с булочкой. Перед уходом вошел в спальню, обнял полусонную жену, которая в это время обыкновенно еще нежилась в постели, на кухне взял приготовленный для него с вечера сверток и вышел.

В метро он читал вчерашние газеты, потому что свежие приносили утром, уже после, того, как он уходил, да ему, в сущности, было все равно, что читать. Просто за чтением дорога на работу казалась не столь утомительной, незаметнее и короче.

Привычка приходить на предприятие раньше, примерно за четверть часа до звонка, сообщала ему в пути неторопливость и достоинство, тем выгодно отличая в толпе, где все спешили, суетились, обгоняя друг друга и продираясь к автобусу.

В отдел он вошел одним из первых, а когда шел внизу, через проходную, вахтер поприветствовал его и подобострастно улыбнулся. Здесь, наверху, в отделе, семидесятилетний Силыч,