Измена. Ложь, боль и слёзы - Лена Тэсс

А теперь авария.

Гордей шепет. что с Тимофеем все хорошо, что он в порядке, в сознании, а из тяжелых травм только перелом руки.

За слово “только” хочется его ударить и поцеловать одновременно.

Ударить, потому что перелом это совсем не просто и наверняка Тим устроит истерику, ведь травма помешает продолжить тренировки и пробоваться кандидатом в клубы.

А поцеловать потому что сын жив. А перелом - заживет.

Фельдшеры суетятся над Даниловой, и Света, судя по звукам, приходит в себя.

Она спорит, ругается, плачет. У нее шок, но ей ставят капельницу и под угрозой возможного осложнения беременности заставляют согласиться поехать в стационар. Она нехотя и не слишком быстро собирает вещи, и мне бы на все плюнуть и уехать, но я терпеливо жду, потому что не могу бросить ее в таком состоянии.

- Ира, пожалуйста, сообщи мне что с ним, - говорит она уже на улице, когда я сажусь в машину к Гордею, а она одной ногой опирается на подножку “буханки”.

Не думала, что такие еще существуют и на ходу. Но больше меня веселит тот факт, что любовница просит жену сообщить о состоянии мужа, от которого она беременна.

Я неопределенно не то взмахиваю, не то качаю головой и, наконец-то закрываю за собой дверь.

- Поехали. Пожалуйста, скорее поехали и повтори, что тебе сказали - шепчу и сжимаю холоднющие руки в кулак.

- Владу делают операцию, у него внутреннее кровотечение, пока никаких прогнозов не дают, - проговаривает Масловский. - Тимофей сломал руку и у него ушиб грудной клетки, сотрясение, но меня уверили, что оперативного вмешательства не требуется. Наложат гипс и несколько дней подержат под наблюдением.

- Какую?

- Что какую?

- Какая рука у него сломана?

- Левая. При аварии твой муж в последний момент повернул руль вправо, принял удар на себя.

Не могу восхититься таким поступком Соколова. Благодарна за то, что постарался оградить сына от лобового столкновения, но все еще злюсь, потому что уверена что авария - это его небрежность.

И все же смерти не желаю.

Мы добираемся до больницы минут за пятнадцать. Я снова и снова прошу Гордея повторить то, что он знает, а тот терпеливо отвечает на мои вопросы, воспроизводит детали, которые ему передали коллеги и знакомые. Переключаюсь на совсем другую тему, спрашиваю про Алису.

- Она в порядке, чудесно провела время в лагере и рассказывала о том, что ей не терпиться возобновить уроки с тобой. Она… скучала по тебе.

- Я надеюсь, что она не будет меня ненавидеть за то, что я вот так выдернула тебя вечером и..

- Она знает, что у меня ненормированный рабочий день, что меня постоянно дергают то на сборы, то из-за травм спортсменов. Когда была жива ее мама это все не так бросалось в глаза, потом мы с Алисой остались одни, но моя работа никуда не делась и мне пришлось делегировать некоторые обязанности, - выдохнул он, а я замерла. Мы еще никогда не обсуждали его бывшую жену. Мы никогда не разговаривали ни о маме Алисы, ни о том, что с ней случилось. - Как хороший отец мне должно быть стоило притормозить и больше общаться с дочкой, но все что было с ней связано - все напоминало о жене.

- Было тяжело?

Глупый вопрос. Конечно ему было тяжело. Но я не собираюсь его за это осуждать.

- Было странно. Пусто и горько. Я не мог слушать как она играет. Алиса просила научить ее, как мама, а я бегал от ребенка, словно ошпаренный. Потом нанимал учителей, но она всех доводила до исступления и те уходили с криком или скандалами. Пока я не нашел тебя.

Последнее Гордей сказал, когда его машина уже затормозила на парковке больницы. Лобовое стекло освещалось сине-красным светом маячков скорых. Масловский выглядел немного подавлено.

Не каждый день он вел такие разговоры. Возможно вообще никогда.

- Спасибо, что рассказал мне.

Он улыбнулся и отстегнул ремень безопасности.

- Пошли, узнаем как себя чувствует Тим, а все остальное подождет.

- Пошли.

Возможно и я никогда не вела таких разговоров. И никогда не чувствовала себя так надежно и спокойно, как рядом с ним.

Глава 24

Мне казалось, что ночью в больнице должно быть тихо. Темные коридоры, сонные медсестры на постах, врачи, которые если не залипают на видосики в телефоне, тоже тихо посапывают в дежурках.

Что всё и все замирают в ожидании когда наступит утро, пациенты потянутся на прием, осмотры и процедуры, когда одни врачи уйдут домой, а другие выйдут на свою смену, будут совершать обходы и назначать анализы, после оценки состояния пациентов. Болтать с ними о произошедшем за ночь, радовать, хмуриться, просто пытаться не заснуть на ходу.

Именно так запечатлелись в моей памяти те два раза, что я оставалась в своей жизни в стационаре.

Первый случился в раннем детстве, когда меня четырех или пяти лет девчушку привели в детское хирургическое отделение на удаление паховой грыжи. Слов таких умных я не знала, но мне сказали, что все будет хорошо, поэтому не особенно волновалась. Кормили вкусно, кашей и свежим белым хлебом, давали поиграть с бинтами и ватой, а потом подышать в волшубную маску. А еще я подружилась с соседкой по палате. Имя уже стерлось из памяти, но я точно помню, что ей делали операцию на глазах и прямо передо мной, потому что белая марлевая повязка закрадывалась почти половину детского личика. Мама приносила ей фрукты и конфеты - десять дней пролетели идеально и даже швы снимать оказалось совсем не больно.

Второй раз в больницу я попала когда рожала Тимофея. Но это нельзя считать стационаром, просто послеродовое содержание, четыре дня и на волю. Да - бессонные и нервные, да врачи уже не были такими приветливыми как в детстве, но все они сделали так, что Тимофей родился, был здоров и вел себя как типичный младенец в первые дни после рождения. Так что никаких претензий и к этому опыту не было.

И в первый и во второй раз больницы казались такими мирными.

А сейчас… сейчас здесь творился ад.

За порогом неотложки мимо нас пронеслась каталка и едва-едва не переехала мне ногу. Мужчины, которые ее толкали - санитары или медбратья - посмотрели на меня как на таракана, которого стоит либо раздавить либо лучше