Обряд перехода - Алекс Паншин

Они не спросили нас о том, кто пользовался третьим скафандром. Но кое-что зато рассказали.

— Наверное, мне стоило бы похвалить вас за предприимчивость, — сказал Папа. — Но я с ужасом думаю о том, что в результате этой своей вылазки вы могли навсегда потерять природное чувство равновесия. Ваше счастье, что вы вовремя вернулись на Корабль. Иначе вы никогда больше не смогли бы двигаться без головокружения.

Одной этой мысли было достаточно, чтобы вызвать приступ тошноты. В конце концов Папа наказал меня тем, что запретил куда-либо ходить целый месяц. Фактически это был домашний арест. Тридцать дней подряд — после занятий с мистером Мбеле или класса выживания — я должна была ехать прямо домой, и ни шагу за порог. Мисс Бранкузик тотчас же приговорила к такому же наказанию и Джимми.

В некотором смысле это был самый тяжелый месяц в моей жизни. В то время, как другие ребята играли в футбол, ходили вечерами на танцы или собирались в Общей Зале, — я сидела взаперти. Джимми тоже. Однако и в этом положении были свои плюсы. Например, у меня появилось время поразмышлять о недостатках своего характера. Их было немало, но я твердо решила не быть глупее, чем требует необходимость… И еще — я гораздо лучше узнала Джимми: времени болтать по видику у нас было хоть отбавляй.

Первое, что мы сделали, когда истек срок нашего заточения, — отправились в Ремонтную (стороной обойдя владения миссис Кейтли) и извинились перед мистером Митчеллом. Это был один из самых трудных поступков, которые мне когда-либо приходилось совершать. Но я не считала себя вправе носить свой значок «Хаверо», пока не восстановлю с ним хорошие отношения. Потом с этим был полный порядок.

Осенью, когда Первый Класс отбыл на Испытание, мы автоматически перешли из Шестого Класса в Пятый. Одновременно начала тренировки еще одна группа ребят помладше. За первые полгода наших занятий нам всем поочередно исполнилось по тринадцать лет. Я была не только самой маленькой в классе — кстати, против этого я отнюдь не возражала, образ хрупкой, миленькой, черноволосой Мии Хаверо давал кое-какие преимущества, — но и день рождения у меня был у самой последней. В субботу, 29 ноября. Одно из достоинств постоянного календаря в том и заключается, что у вас есть возможность рассчитать все далеко вперед.

В день моего рождения моя мать совершила поступок — пришла к нам с Папой в гости. Мне она подарила одну из своих скульптур. Я, конечно, поблагодарила, но почему-то благодарность моя пришлась ей не по вкусу, и одна довольно скоро ушла. Хотя, могу поклясться, я была абсолютной паинькой.

Папа, который отнюдь не всегда размышлял только о делах, как вы можете подумать, сделал то, чего я совершенно не ожидала: он позвонил в библиотеку, и они, перерыв все свои фонды, прислали ему прекрасные копии записей пяти пьес для старинной флейты. Хотите — верьте, хотите — нет, но я всегда считала, что, например, книги Эндрю Джонсона известны только мне, и никто больше не подозревает об их существовании. Обнаружить, что их читают другие, было для меня равносильно шоку. Подаренные Папой записи пьес не вызвали у меня такого же чувства, чувства утраты чего-то, принадлежащего мне одной. Но мне и во сне не могло присниться, что кому-то когда-то пришло в голову записывать звучание старинной детской флейты… В порыве благодарности я чмокнула Папу в щеку. В детстве я никогда не демонстрировала своих чувств, не выставляла их напоказ, но с тех пор, как мы переехали в Гео-Куод, это получалось как-то легче. Впрочем, и многие другие вещи тоже.

Но самый большой сюрприз мне в день рождения сделал Джимми. Он пригласил меня в театр. Выглядел он при этом на редкость робко, запинался, и это меня удивило. Я всегда думала, что он видел во мне в лучшем случае «товарища по оружию», а вовсе не девочку.

Пьесу играли в Амфитеатре, в том самом, где происходят Корабельные Ассамблеи, и мы действительно туда пошли, вместо того чтобы смотреть то же по видику. Показывали «Школу злословия» Ричарда Б.Шеридана, и, если не считать вспотевших ладоней, чего никогда не случалось дома и чему виной было только мое волнение, я получила огромное удовольствие.

А взволнована я была весь вечер.

Когда мы добрались до дома (Джимми меня провожал), он вдруг взял меня за руку и коснулся пальцем ладони.

— У тебя рука потная, — сказал он.

Подняв на него глаза, я кивнула.

Он добавил:

— У меня тоже, — и показал свою руку.

Так оно и было.

И тут Джимми поцеловал меня — и я совсем не удивилась. Конечно, я не ожидала поцелуя, хотя сейчас понимаю, что тогда во мне жила подсознательная надежда… Какие, однако, тайные страсти можно возбудить в человеке! Впервые меня кто-то поцеловал — и от этого сердце у меня заколотилось, а руки еще сильнее вспотели. Что угодно я могу забыть, но только не тот день рождения!

Так получилось, что между Джимми и мной возникла довольно тесная связь, эдакое взаимопонимание без лишних слов. Мы больше не препирались друг с другом попусту и ссорились, лишь когда уже не было сил терпеть. Это понятно: нельзя же ругаться из-за пустяков с человеком, с которым украдкой целуешься. По крайней мере, я обнаружила, что мне такое не под силу. И разумеется, я никому ничего не рассказала — незачем им знать, что я взрослею.

Мне стукнуло тринадцать лет, до Испытания осталось меньше года, но почему-то теперь меня эта мысль совсем не так ужасала, как бывало раньше. Испытание уже не казалось мне невыразимо страшным событием, хотя я знала, что возвращаются с него не все. Класс выживания придал мне удивительную уверенность в себе, именно там мы получили представление о том, с чем же нам предстоит встретиться. А как известно, неведомая опасность пугает больше, чем та, которая хотя бы немного знакома. Правда, иногда на меня находили вполне обоснованные сомнения в том, что Испытание будет эдаким милым приключением. Особенно часто сомнения посещали меня в дни, когда нам показывали фильмы про планеты — и страшные звери с жуткими белоснежными клыками кидались через весь экран, чтобы растерзать какую-нибудь скачущую во весь дух тварь размерами втрое больше их самих. «Ам!»

Но класс выживания научил нас совершенно невероятным вещам. Многие из них имели весьма отдаленное отношение к Испытанию — танцы, вязание, прыжки с парашютом… Но в том-то и штука — когда ты обнаруживаешь, что умеешь делать множество странных, требующих большого мастерства вещей, неизвестное уже не внушает тебе панического ужаса. И, кстати, когда вас просят построить деревянную хижину, от вас не требуется возражений и сомнений, что, мол, не понадобится это на Испытании. Вы просто должны это сделать. И только сделав, вы осознаете, что можете это (приобретя попутно пару навыков, которые когда-нибудь действительно вам пригодятся).