Пусть она вернется - Синтия Кафка

она купить мне гигиенические салфетки, и она сказала: «Да, я как раз поеду в торговый центр и куплю». А я тогда ответила: «Супер, побежала, спасибо» – и выскочила, даже не подождав, пока она меня обнимет. Разве таким должен быть последний разговор между матерью и дочерью-подростком? Я убеждена, что если я решусь рассказать это Тиму, он посмеется, а потом найдет какой-нибудь знак. Но здесь, на этом галечном пляже у меня есть возможность изменить конец истории. Я надеюсь на это всей душой, и именно с этой надеждой, укрывшейся глубоко внутри, я приступаю к чтению последней главы ее жизни.

17 октября 2016 года

Сегодня я ходила к Жеромине. Мне надо было увидеть ее еще раз. Чтобы она рассказала мне о моем детстве, которого я не помню, когда все было таким милым, когда ничего ужасного просто не было. Пусть она расскажет о наших играх, о моей беззаботности, и пусть ее полные добра глаза вновь смотрят на меня. Я так обижена на Лину за то, что она забрала меня у моих, но без нее я бы не встретилась снова с бабушкой.

Я думаю, что Жеромина поняла, что я собираюсь сделать. Перед моим возвращением в хижину у моря она меня обняла крепко-крепко и шепнула, что будет смотреть завтра утром, как я плаваю.

Услышав это, я чуть было не отказалась от моих планов.

Но жить с Линой в голове становится все невыносимее.

Благодаря ей я смогла забыть все ужасы, которые мне пришлось пережить в детстве и отрочестве. Благодаря ей я не вскрыла себе вены, когда все эти картины всплыли вдруг в памяти, когда я получила открытку, написанную рукой моего мучителя и сообщавшую, что моя мать мертва.

Я понимаю, что она защищала меня, держала в узде мои самые темные страхи, что я просто эгоистка.

Но я больше не в силах делить мое сознание, мое тело, мое прошлое с кем-то. Это ненормально. Это выматывает. Вдобавок мне кажется, что я постепенно исчезаю рядом с ней. Она уже забрала меня от моих дочек от мужчины, которого я любила, велев мне сбежать. Ведь если, заняв собой все пространство, она сотрет из моей памяти воспоминания о Селии и Марго, я все равно умру.

Кошмары возвращаются. Снова меня окутывает панцирь из трусости. Такой я всегда и была. Трусливой. Слабой. Поэтому Лина и смогла проникнуть в мой разум, потому что я была плаксой, неспособной выдерживать удары судьбы в одиночку.

Жить, зная, что в каждой из моих жизней я доставляла людям, которых любила, страдания, мне отвратительно. Но и жить с таким количеством горя – тоже.

Была бы у меня смелость – я смогла бы изменить повседневность.

Если бы я осмелилась рассказать о боли, которая меня терзает, все пошло бы по-другому.

Если бы меня научили общаться с другими, остаться не значило бы принести себя в жертву.

Уход не стал бы единственным выходом.

У меня ощущение ужасного бардака.

Если бы мои дочери были со мной, у меня не было бы права говорить, что мне их не хватало, что я прошу прощения.

Я утратила это право, когда бросила свою жизнь и девочек.

Но если вдруг им попадется когда-нибудь этот дневник, я хотела бы, чтобы они знали, что единственным чувством, которое никогда во мне не ослабевало, была невероятная любовь к ним. Эта любовь заставила меня их покинуть, чтобы не доставлять им страдания.

Я хотела бы, чтобы они знали, что я надеялась, очень долго, найти в себе силы вернуться. И надеялась, что они меня когда-нибудь найдут.

Изо всех сил я надеюсь, что они никогда не станут, как я. Что всегда будут рассказывать о своих страхах, прежде чем утопиться. О плохих и о хороших мыслях. Я думаю, что именно так можно разобраться со всеми бедами. Доверяя своим близким, осмеливаясь просить помощи.

Я всегда стремилась к одиночеству, даже когда вокруг было полно народу, и в моей голове тоже. Я слишком долго играла комедию, придумала слишком много лжи, чтобы сохранить реальность.

Я очень об этом жалею.

Молюсь, чтобы они нашли себе прочные опоры, чтобы у них никогда не возникло желание уплыть куда-то из своих мыслей и из своей жизни.

Я желаю им не молчать. Говорить обо всем, обо всяких мелочах. Но самое главное – о том, что у них на душе.

Я их любила, но оказалась неспособна сказать им об этом, показать, доказать свою любовь. Оказалась неспособна на нежность большую, чем мое презрение к себе самой.

Я желаю им найти свою любовь.

Завтра я собираюсь посмотреть, куда унесет меня течение, и слиться с синей бесконечностью моря. Лине это не понравится, она так любит жизнь. Но она похитила меня у меня самой. Сегодня я верну ей сторицей.

И пока море не поглотит нас, я буду думать о моих дочурках.

Я откладываю тетрадь, разуваюсь и встаю. Погрузив ноги в воду, я ощущаю ее присутствие.

Волны ласкают мои щиколотки, мои пальцы – ракушку святой Лючии, взгляд – горизонт, а мой разум – будущее.

«Прощай, мама», – шепчу я ветру. Я больше уже никогда не буду девочкой, чья мама исчезла.

Все закончилось.

Теперь я сирота.

Это почти ничего не меняет, но и меняет очень многое.

Теперь я все знаю. Да, моя мать исчезла сама по себе, но не только. Слишком много тьмы было в ее голове, а она не умела звать на помощь. Нужно научиться принимать эту новую версию моей истории.

Жизнь – это сплошной выбор, и если мы покорно принимаем выбор других, то лишаем себя тем самым своего собственного.

Я могу примириться со своими чувствами.

Я поворачиваюсь лицом к деревне. Той деревне, что смогла успокоить мою мать, и этого хватило, чтобы она сдалась. Но не хватило для жизни. Я еще не все понимаю, но это потому, что прошло слишком мало времени, все еще слишком запутано, но я уже могу начать прощать.

На темно-сером фоне камней выделяется фигура.

Тимоте сидит вдалеке.

Но для меня он рядом, если вдруг будет нужен.

Я зову его от всей души, и он слышит.

Идет ко мне.

Вот он.

Мне надо столько всего ему сказать…

Но слова застывают на губах.

Вместо этого я долго рыдаю