Пусть она вернется - Синтия Кафка

У меня в голове целый рой вопросов. Если бы я знала, какую правду узнаю, начав читать эту тетрадь, то ни за что бы не поверила. Мне хочется задать тысячу вопросов, вырваться из тупика, в который я попала благодаря новым открытиям. Но сформулировать я смогла только один вопрос, и то дурацкий.

– Откуда вы знали, что я должна прийти?

– Я же отдала тетрадь твоему дружку и не сомневалась, что тебе понадобятся объяснения, – разве я ошиблась?

– Нет, конечно. Я… я просто тону в непонимании.

– Babin. С чего бы начать? Это случилось давно…

Она замолкает, создавая впечатление, что находится где-то не здесь. Я надеюсь, что с памятью у нее все в порядке, меня гложет нетерпение, и я спрашиваю:

– Почему моя мать никогда о вас не рассказывала? Почему она ушла, а потом вернулась? Мне очень жаль, я не хочу давить на вас, но эти вопросы уже невыносимы для меня…

Ее губы складываются в улыбку, которая тут же исчезает.

– Это естественно, малыш, хотеть знать. Я тоже очень многого не знаю и никогда не узнаю… Но мы, наверное, могли бы восстановить ее историю, хотя бы в общих чертах.

– Может быть… – я киваю, оставляя конец фразы висеть в воздухе.

Дама сжимает мои пальцы, и вдруг я замечаю, что эта поддержка, пусть и от незнакомки, мне помогает. Ну, не совсем незнакомки. Моей прабабушки. Все это кажется нереальным.

– Почему она не рассказывала о нас? – продолжает дама. – Потому что по разным причинам заставляла себя забыть. А почему она ушла от нас и вернулась – этому у меня есть объяснение, но это долгая история.

– У меня есть время.

Пожилая женщина убирает свои руки и с трудом встает, опираясь на трость, которую я не заметила.

– У меня тоже. У меня больше ничего нет, кроме времени. По крайней мере, я так думала, пока ты не приехала. Пойдем-ка на кухню, там можно попить и поесть.

Я тоже встаю, и она идет к стеклянной двери осторожными шажками. Сквозь дверь я уже заглядывала в галерею всего несколько часов назад.

– Ты хочешь посмотреть?

Я киваю. Рассматриваю стены и полки, заполненные картинами, скульптурами, фотографиями.

В центре большинства творений черная галька с пляжа в Нонце, она образует облака, персонажей, деревья, соединенные между собой то белыми, то черными линиями, создающими неповторимое изящество картин, которые поражают удивительным контрастом между белизной морской пены и чернотой пляжа. Во всех произведениях отчетливо видна двойственность, противоположность. Нежность и жестокость. Восход и черная ночь. Покой и тревога. На переднем плане – природа. Цветы, кусочки коры, листья деревьев так и манят внутрь картин. Я вспоминаю свои свечи, украшенные засушенными цветами, вспоминаю радость, с которой я их собираю, и меня охватывает приятное яркое чувство. А может быть, я унаследовала это от матери? Вдруг я получила от нее творческое начало?

Я забываю обо всем, поглощенная картинами, пока случайно Жеромина не попадается мне на глаза. Она молча ждет.

Я тихонько извиняюсь и следую за ней по длинному коридору на старинную кухню. Сажусь за деревянный стол, Жеромина приносит два стакана, графин с водой и блюдо копченостей. Ее жесты медленные, сдержанные. Она приносит хлеб, рисует на нем крест ножом и приглашает меня угоститься. Наконец, усевшись напротив меня, она выпивает глоток воды и закутывается в шаль.

– Мне придется начать издалека, но думаю, что это важно для твоего понимания всего остального. Спрашивай, если что-то не поймешь.

Жеромина опускает веки, ровное дыхание меланхолично вздымает ее грудь, и она начинает рассказ.

24

Правда совсем близко. А вместе с ней – возможность понять наконец мою мать, позволить ей рассказать свою историю. Я смотрю на ту, что представляется моей прабабушкой, и на ее пальцы, перебирающие четки.

– В семидесятых годах, – начинает она свой рассказ, – моя дочь Джулия уехала на континент, против воли Дюма, моего мужа, который больше с ней не разговаривал и унес, бедняга, свою обиду в могилу. Джулия была очень напористая, думала, что в большом городе ее ждала новая жизнь. И поначалу так и было. Сначала она сообщала о себе каждую неделю. У меня не было телефона, но она звонила каждый понедельник в шесть вечера, и я приходила в кафе, они давали мне трубку. Но однажды она забыла позвонить, один раз, а потом другой. Пока я не перестала спускаться в кафе. Разочарование очень болезненно, я думаю, ты это знаешь.

Я киваю. Да, это чувство я знаю просто отлично. Я смотрю на Жеромину, на ее морщинистый профиль, который тем не менее напоминает мне мою мать – как будто я рассматриваю ее портрет сквозь старящий фильтр.

– Все, что произошло там, – продолжает она, – я узнала позднее, и еще… она мне не все рассказала. Она была слишком гордая! Забеременела от какого-то проходимца и родила маленькую девочку. Она таскала ее за собой долгие месяцы, и только Бог знает, что пережила малышка, – ведь Джулия вела ту жизнь, которую хотела, никогда не думая о других… А потом однажды она встретила другого мужчину, малышка начала мешать или перестала соответствовать ее ожиданиям. Поэтому она приехала и оставила ее мне. Наталине было два года.

– Наталина… это моя мама?

– Да. Наталиной звали мою бабушку. На континенте ее называли Натали. Наталина приехала, Джулия уехала, и, несмотря на все трудности, это было чудесное, замечательное время. Я только что похоронила Дюма, и девчушка возродила мою душу. У нее было богатое воображение, радость жизни била ключом, а я давала ей тепло, которого у нее не было. Ее все любили. Лелеяли, заботились о ней, баловали. Она была чудесная, смешная, умненькая. И такая кокетка.

Выцветшие глаза Жеромины увлажнились при этих воспоминаниях. Я представила маленькую версию моей матери, как она бегала по улочкам Нонцы, заходила в кафе у башни, спускалась на пляж. Но я тут же вернулась в сегодняшний день, чтобы не упустить ни слова из рассказа старой женщины.

– Но когда Наталине исполнилось девять лет, Джулия вернулась, чтобы забрать ее у меня, уверенная, что сможет обеспечить ей лучшую жизнь. Я пережила самое страшное расставание. Выплакала все глаза, слез не осталось. Каждый день я ходила молиться святой Джулии, чтобы Наталина вернулась.

«Пусть она вернется». Эта фраза вызывает у меня мурашки. Эта женщина, моя прабабушка, пережила тот же кошмар, что и я. Она надеялась, ждала, страдала.

– И она вернулась, – шепчу я.

– Пятнадцать лет назад. В