Последний бросок на запад - Егор Овчаренков

— Сука… — только и смог сказать Емельянов, наконец сообразив, что это ему принесли обед.

Почти минуту он неотрывно смотрел на тарелку, словно для собаки поставленную на пол. Тут ему стало казаться, что этот ужасный запах идет не от разлагающихся трупов, а от тарелки с едой. Он вскочил на ноги, схватил тарелку и с размаху запустил ею в закрытую дверь.

Дверь распахнулась, и на пороге появился хорват. Он флегматично пожал плечами, убрал разбросанное Емельяновым и небрежно вытер тряпкой дверь. Его слишком спокойный вид, казалось, говорил — «если бы не приказ, то я бы на тебя даже баланду не тратил».

К вечеру принесли ужин.

На звук гремящей посуды на Этот раз никто не отозвался, и только ближе к ночи, когда Емельянов уже задремал, пришел все тот же охранник и, критически оглядев помещение, поманил пленника пальцем.

Замкнув ему руки за спиной железными браслетами, он повел Емельянова по уже знакомым коридорам во двор, по знакомой дорожке, усыпанной щебенкой, — в соседнее здание, на второй этаж, где находился кабинет капитана контрразведки Новака.

— Как отдохнул? — хмуро поинтересовался Новак, как только Емельянова привели в кабинет.

— Нормально, — спокойно ответил Дима.

— А кормили как?

— Тоже нормально.

— В таком случае я надеюсь, что у тебя было достаточно времени, чтобы подумать. Мне нет смысла тебе угрожать — ты умный человек и понимаешь, что с тобой будет, если ты не согласишься. Кстати, предупреждаю, что слукавить тебе не удастся — в любом случае стопроцентного доверия к тебе не будет…

Емельянов молчал. Новак повернулся к окну и, глядя в него, заявил:

— Должен поставить тебя в известность, что действие Женевской конвенции о военнопленных на наемников не распространяется. Здесь идет война без правил, и не просто война — а гражданская. И я могу сделать с тобой, что захочу. Если ты не согласишься, то умрешь медленной, мучительной смертью и перед этим вообще пожалеешь, что родился на свет. Так что думай, и думай хорошо. И не забывай про две с половиной тысячи, предложение по-прежнему в силе. — Новак улыбнулся. — Даже треть этой суммы тебе и не снилось получить у Радована Караджича.

Емельянов помолчал немного, словно подбирая слова для ответа, а потом сказал:

— Я ранен.

Новак, почувствовав, что Емельянов готов согласиться, улыбнулся и сказал:

— Я разговаривал с врачом. Он сказал, что через две недели можно будет снять все повязки. После этого около двух недель немного поограничивать себя в нагрузках… Я думаю, что война за это время не закончится.

Емельянов согласно кивал, придумывая сам для себя объяснения, почему он хочет отказаться от этого предложения, изложенного в достаточно ультимативной форме.

Он сильно привязался к сербам? Нет. Его не устраивает зарплата, предложенная хорватами? Наоборот, более чем устраивает.

В дверь вежливо постучали и в комнату вошла… Наемник оторопел: это была та самая девушка, которую он спас после налета на какой-то город от своих сослуживцев, — Злата, кажется.

Емельянов, который часами мог сидеть в ледяной воде, который был способен отжаться неимоверное количество раз, который не терял равновесия, пять часов стоя на одной ноге, который мог переносить этот ужасный трупный запах, в конце концов вдруг почувствовал, что у него так застучало сердце и закружилась голова, что он едва не свалился со стула… Он поспешно отвел от нее глаза, чтобы не показать хорватам свое смущение.

Девушка заинтересованно посмотрела на Диму. Несколько секунд она вспоминала, легкая тень недоумения пробежала по ее лицу, но, ничем не выдав свои чувства, она тоже отвернулась от него.

Между ней и Новаком начался разговор, из которого Емельянов с удивлением понял, что Злата — жена этого самого капитана-контрразведчика. Еще он понял, что супруги были в ссоре. Сказав Новаку, что она идет к его начальству, но скоро вернется, девушка вышла, хлопнув дверью.

Новак тяжело вздохнул, глядя на дверь, потом перевел взгляд на пленника и резко спросил:

— Так каково твое решение?!

Приход Златы резко изменил ход мыслей Емельянова — не то чтобы жизнь стала менее дорога, но помогать этому типу со шрамами вообще расхотелось. Новак считает его проституткой, но он докажет, что это не так. Пусть даже во вред себе.

Понимая, что теперь он все равно, при всем своем желании, не придет ни к какому конкретному решению, Дима сообразил, что у него есть еще возможность тянуть время: а вдруг что-нибудь да изменится? Жизнь полна превратностей, а на войне — тем более…

— Каково твое решение? — жестко повторил свой вопрос хорват.

— Уведите меня обратно в свой морг.

— Это отказ?

— Нет.

— По-моему, ты переоцениваешь свою значимость. Нам некогда с тобой возиться и продукты на тебя переводить незачем — намного проще расстрелять.

— Я гражданин иностранного государства, — Дима ухватился за это, как за спасительную соломинку.

Новак жестко улыбнулся.

— Ну и что?

— Вы не имеете права, — ответил наемник едва дрогнувшим голосом.

— Расстрелять?

— Не имеете права.

— Почему?

— Ну, потому что… — Дима не мог дать вразумительного ответа на этот вопрос.

— Мы здесь, на своей земле, на все имеем право, — заверил его контрразведчик, — а расстрелять — тем более. Никто никогда не узнает, где и когда ты погиб. Документов у тебя нет. Имени никто не знает. Неопознанный труп, — с удовольствием добавил он.

— Я требую встречи с русским консулом.

— Для чего?

— Я имею право к нему обратиться?

— Тут, в этом городке, отродясь не было русского консула, — произнес офицер.

— А где есть?

— Ну, наверное, в Белграде, у сербов есть русский посол.

— А в Загребе?

— Наверное, есть… Но ты находишься в Боснии.

— В Сараево?

— Да не поможет тебе русский консул, идиот! Даже если каким-то чудом здесь окажется. Ты взят в плен на поле боя с оружием в руках, — усмехнулся хорват. — А значит, ты воевал против нас на нашей земле. И в этом виноват.

В этот момент в кабинет без стука вошла Злата. Она была чем-то сильно рассержена. Молча она прошла и села на уголок дивана, сложив руки на коленях.

Емельянов не отводил взгляда от Златы. Ему уже было плевать на сердитые взгляды Новака и даже было плевать, что эта прекрасная женщина оказалась женой такого неприятного типа. Он просто смотрел на нее и ни о чем не думал; даже о своем будущем.

— Это отказ? — раздраженно повторил свой вопрос контрразведчик.

Емельянов презрительно посмотрел на него и твердо произнес:

— Нет.

— А что же?

— У меня, да и у вас, еще масса времени, пока я выздоровлю. Я бы хотел подумать еще немного.

Он снова посмотрел на Злату. Это ему показалось, или действительно она взглянула на него с сочувствием, с нежной теплотой?

Неужели в ней зародилось чувство к человеку, который ее спас? Неужели у него есть шанс?

Может быть, этот контрразведчик и прав — перейти на сторону усташей, точней — сделать вид, что перешел, а потом… Сербы, хорваты — какая разница? Или лучше все-таки продолжать тянуть время?

Емельянов молчал, и Новак скомандовал:

— Увести!..

«Только бы не показалось, — цеплялся Емельянов за один-единственный взгляд, как будто это была его последняя надежда на спасение. — Только бы не показалось…»

Уже от двери, на самом пороге, он еще раз обернулся и ясно увидел, что девушка ободряюще улыбнулась ему.

Возвращаясь в камеру, Дима убеждал себя, что не стоит обольщаться: во-первых, она — жена контрразведчика, врага, человека, который может подписать ему смертный приговор, а во-вторых — ему это всего-навсего померещилось…

Когда пленник вернулся в камеру, трупов там уже не было: он даже засомневался — действительно ли были мертвецы или это бред воспаленного сознания? Но затхлый запах разлагающейся плоти еще стоял в воздухе, и Дима понял — камера та же. Видимо, вонь проникла и в коридор, охранники не смогли ее вынести и радикально покончили с этой камерой пыток.

Ну и слава Богу!

Теперь у него была улыбка Златы, глаза Златы; одно воспоминание об этом облегчало жизнь, пусть даже это и был самообман…

Но с этой улыбкой вернулись надежды и сомнения. Конечно же, предложение капитана Новака заключало в себе откровенный практический смысл: во-первых, куда большая зарплата, чем у четников, во-вторых — медицинская помощь, что в его положении было немаловажно; во всяком случае, предложение стоило того, чтобы о нем действительно всерьез подумать.

Но ведь нельзя быть даже перед самим собой таким подонком, у которого ни совести, ни чести, а одна голая выгода. Стоит ли такому жить? И что подумает Злата о таком мужчине, которому ничего не стоит предать?