Катрин (Книги 1-7) - Жюльетта Бенцони

– Скажи мне правду, Катрин. Что ты испытываешь к этому красивому белокурому шевалье?

– Что я могу сказать? Он молод, красив, как ты правильно сказала. Он спас мне жизнь, и он меня любит. Я нахожу, что он очарователен. Вот и все!

– Вот и все! – эхом отозвалась Сара. – Это уже много. Послушай, Катрин. Я лучше, чем кто-либо другой, знаю, что ты пережила и как ты страдаешь от одиночества, но…

Сара заколебалась, опустила голову, зная, что ей нелегко будет это сказать. Катрин освободилась от платья, упавшего к ногам, и нагнулась, чтобы поднять его.

– Говори дальше, – сказала она.

– Только смотри, чтобы тебе не стало плохо. Я признаю, что красивый сеньор имеет все, чтобы покорить женщину, и я убеждена, что его любовь искренна и он мог бы внести в твою жизнь спокойствие. Я знаю, что он будет любить тебя, а ты будешь любить его. Только я тебя хорошо знаю, ты не будешь долго счастлива в любви с другим человеком, потому что человек, чью фамилию ты носишь, слишком глубоко затронул твое сердце, и ты не сможешь забыть его.

– Кто говорит забыть? – пробормотала Катрин неуверенным голосом. – Как же я могу забыть Арно, если я жила только для него?

– Вот именно. Позволив уговорить себя жить отныне для другого. Повторяю, я знаю тебя: если ты позволишь себе идти дальше, рано или поздно старая любовь возвратится и предъявит свои права. Образ Арно затмит другой образ, и ты останешься совсем одинокой, еще более отчаявшейся, будешь мучиться от угрызений совести… и от стыда перед собой.

Прямая и стройная в своей длинной белой рубашке, глядя далеко вперед, Катрин, казалось, отсутствовала в комнате. В ответ на упреки Сары она прошептала с горечью:

– Но ведь именно ты советовала мне не терзаться и не отказываться от удовольствий после той ночи, проведенной с Феро? Может быть, ты проявляла терпимость, потому что он принадлежал твоему племени?

Сара побледнела. Гнетущая тишина повисла в комнате. Она медленно встала и подошла к Катрин.

– Нет, не потому, что речь шла об одном из моих. А потому, что я хорошо знала – у Феро нет никаких шансов. А удовольствие для того, кто молод и здоров, не во вред. Оно освобождает дух, облегчает тело, греет кровь и быстрее гонит ее по жилам, тогда как любовь порабощает и иногда разрушает… Если бы я знала, что твоему сердцу ничто не угрожает, я сама подтолкнула бы тебя к нему. Несколько ночей, проведенных в страсти, пошли бы тебе на пользу, но ты не из тех, кто отдает себя без нежных чувств. И это вызовет еще большие страдания затворника из Кальвие, твоего супруга! Ему необходимо знать, что ты принадлежишь ему. Все тебя считают вдовой, а вдовье одеяние вводит саму тебя в заблуждение. Для всех, даже для закона и церкви, ты вдова, потому что, войдя в лепрозорий, он был вычеркнут из списков живых. Но он существует, Катрин, он еще живет, и лучше всего ему живется в твоем сердце. Если ты его оттуда выгонишь, тогда он действительно будет мертв. Но ты ничего подобного не сделаешь.

Стоя сзади Катрин, Сара не видела ее лица. Но пока она говорила, можно было заметить, как клонилась вниз белокурая, коротко остриженная голова, а шея втягивалась в плечи. Ее слова эхом отзывались в сердце молодой женщины, разъедая плохо зажившую рану. Катрин скорбно заметила:

– Ты очень жестока, Сара. Я ведь только понюхала розы.

– Нет, душа моя. Ты всегда была честной к себе и к другим. Будь такой же и сейчас. Ты позволила чувству признательности втянуть тебя на опасную тропу, которая вовсе не для тебя. Твоя тропа ведет в горы Оверни к Мишелю, к замку Монсальви.

Очень нежно она привлекла к себе молодую женщину, уложила ее голову на свое плечо и ласково погладила по мокрой от слез щеке.

– Не сердись на свою старую Сару, Катрин. Она отдала бы свою жизнь и свою часть рая ради того, чтобы видеть тебя счастливой. Она любит тебя как родную дочь. Но, – добавила Сара с дрожью в голосе, – ты должна знать, что она отдала часть своего сердца твоему супругу, этому гордецу Арно, слепленному из страсти и страданий, которого она однажды ночью видела рыдавшим как ребенок, оплакивающим свою разбитую жизнь и приговоренную любовь… Ты помнишь?

– Помолчи, – всхлипывала Катрин. – Помолчи! Ты знаешь, что никакой мужчина не сможет занять его место. Никогда! Что я никогда не смогу никого любить так, как любила его! И как люблю его сейчас!

Она говорила искренне, но тем не менее не могла вырвать из себя этот блеск улыбки, это сверкание голубых глаз…

Там, вверху, на башне, колокол Мари-Жавель пробил полночь. Сара нежно, но настойчиво подтолкнула Катрин к кровати.

Покинутый букет роз остался лежать на столе.

* * *

На следующий день к вечеру Катрин уже больше не думала о любви. Пришло время действовать. К концу дня мэтр Анеле поднялся в ее комнату и с большим уважением, но без лишних слов сообщил, что зайдет за ней ночью, ближе к полуночи.

– Куда мы пойдем? – спросила молодая женщина.

– Недалеко отсюда, мадам. В мой двор, но я попрошу вас производить как можно меньше шума. Постояльцы гостиницы не должны об этом ничего знать.

– Я понимаю, мэтр Анеле. Могу я все же спросить, кого вы ожидаете?

– Всех, мадам. Монсеньоры де Лоре и де Коэтиви со вчерашнего дня играют здесь в шахматы, а сеньор Бюэй только что отбыл в замок…

– Зачем же?

– Он приходится племянником главному камергеру, и хотя служит королеве Иоланде, его принимают во дворце. Так что не забудьте, почтенная дама, в полночь!

Остаток дня показался Катрин не таким долгим. А пока она размышляла о будущем, о своей судьбе. Или заговор удастся, и молодой Карл Анжуйский наверняка займет место Ла Тремуя, что будет означать для нее прощение и право жить не скрываясь, у всех на глазах, или заговор провалится… Это обернется для всех эшафотом вне зависимости от ранга и пола.

Когда прозвучал сигнал отбоя, Катрин подошла к окну, но открывать его не стала. К тому же Пьер де Брезе в эту ночь не будет заниматься любовными играми под окнами дамы своего сердца. У него есть более важные дела, и они увидятся в кругу других рыцарей. Да и Катрин чувствовала напряженность и нежелание заниматься подобными вещами. Колокол пробил полночь, и молодая женщина услышала