Суд идет - Иван Дроздов

А?.. Хороша аналогия?

Ох уж этот рядовой читатель! Всякие мысли ему в голову лезут. Вот и сейчас ему приходит на ум эта аналогия: уж не уподобились ли Вы, Егор Кузмич, тому незадачливому садоводу?..

В те дни, когда Вы, Егор Кузьмич, вместе со своим подельником Гайдер-Горбачёвым и очкастым Эренштейном-Андроповым, заканчивали свой подкоп под фундамент Советского Союза и усиливали нажим на ещё остававшихся кое-где у власти русских патриотов, мы напрягали последние силы на рубежах обороны. Но нам уже было невмоготу; рычаги-то власти были у Вас. Генералы-лампасники глядели Вам в рот и ждали очередных звёздочек… В это смутное и тяжкое для Руси время наш замечательный поэт Алёша Марков написал и посвятил мне стихотворение о том, как Вы и Ваши иудейские подельники выбивали из окопов последних русских патриотов.

Посвящается И. Дроздову

Самоубийства не бывает.Бывает — просто убивают.От холодящих душу словТы пошатнулся — и готов!

Когда ты счастлив хоть немножко,Не преминут подставить ножку.В сетях наветов и обидГлядь, задохнулся — и убит!

В уютном свете кабинетаВ тебя стрельнут глаза дуплетом!Свой дом отыщешь ты с трудом.Не сразу падаешь — потом.

Сжат волокитой, как петлёю,Однажды задохнёшься стоя.Писать записку? Что за бред!И так в стране бумаги нет!

…Самоубийства не бывает.Бывает, просто убивают.Заверит доктор протокол:По доброй воле, сам ушёл!

Но, может быть, это Блинову и Дроздову было так плохо в период Вашего и горбачёвского правления?.. Может быть, это только мы с Блиновым так болезненно переживали за широко развёрнутое Вами и вашими братками из Политбюро ЦК КПСС наступление на всё русское? Но нет, эта боль разливалась в Ваше гнусное время, как, впрочем, и теперь, по всем душам истинно русских людей. Собирая бумаги для помещения в Государственный архив, я недавно нашёл телеграмму, которую в то время получил от нашего министра Свиридова по случаю Дня Победы. Пусть читателя не смущает излишняя, как ему может показаться, фамильярность в отношениях такого важного человека со своим подчинённым, но мы с ним оба фронтовики, служили в артиллерии, и, очевидно, потому он позволил себе такую чувствительную дружественность. Вот его телеграмма: «Я и моя жена поздравляем тебя и твою жену с праздником Победы Советского народа над немецко-фашистскими захватчиками, желаем вам всего самого доброго, обнимаю и целую от своего русского сердца и русской души — Николай Васильевич Свиридов, гвардии старший лейтенант 97 гвардейского динамитного Кировоградского Краснознамённого орденов Суворова и Богдана Хмельницкого СВГК».

Нерусскому может показаться странным и не совсем понятным: а почему это такой большой человек и, конечно же, умный, и даже мудрый, так настойчиво повторяет: русский, русский… И сердце русское, и душа русская! Не повторяют же, к примеру, к делу и не к делу англичане, что они англичане, или испанцы, что они испанцы. И наши народы, например татарин не скажет вам без нужды, что он татарин; башкир, что он башкир, а если уж иудей, например, так он и вовсе предпочитает помалкивать о своей национальности. Что же это за феномен такой? Человек в таком высоком положении и вдруг — без надобности, без повода бьёт себя в грудь и криком кричит: мы русские! Не забывай, дружище, мы русские!..

Я не однажды слышал, как ведущий какой-нибудь радиопрограммы или телеговорящий молодец с двумя гражданствами с раздражением заметит: «Хватит нам совать под нос свою национальность! Это шовинистическое чванство, — это же нескромно, наконец!..»

Да, может и так показаться: чванство, нескромно. Особенно тем людям, которые любят прятаться за псевдонимы, которые боятся так называемого пятого пункта. Ещё бы! Это их с гневом и яростью клеймили едва ли не все великие люди. Вот Наполеон Бонапарт: К ним «…относятся с отвращением, но надо признаться, что они действительно отвратительны; их также презирают, но ведь они и достойны презрения». Или вот Эдуард Гиббон, английский историк: Они «…показали животную ненависть против Римской Империи, которую они разрушали постоянно неистовыми убийствами и мятежами. Человечество содрогается при пересказывании этих отвратительных варварств».

Господи! Как это похоже на нашу судьбу, на судьбу Русской Империи. Тоже ведь и разрушали, и неистово убивали, и, наконец, подточили, как кроты, и — обрушили. Словно увидел, угадал английский историк, а ведь жил-то вон когда, — в восемнадцатом столетии.

Но зачем я всё это говорю? А вот зачем. Именно эта порода людей не любит, когда мы вспоминаем свою национальность. И когда они во второй раз в двадцатом веке пришли у нас к власти, они каждого, кто ещё помнил, что он русский, стали называть фашистом, а вчерашних коммунистов красно-коричневыми. И как только представился им момент, с величайшим удовольствием, прямо-таки с восторгом переменили паспорта и дали нам такие, где национальность не значилась. Прежде слово «русский» произносилось редко, оно как бы было даже неприличным, а теперь и вовсе исчезло. Но пословица русская говорит: «Нет худа без добра». Национальность-то они из паспорта выскребли, а в душах русских наша гордая национальность воскресла. Люди русские вдруг и увидели, кому они мешали, кто их враг и кто желает их погибели. «Русских оставим пятнадцать миллионов», — донесся к нам с Британских островов клич старой ведьмы Маргарет Тэтчер. — Остальных заморозить, извести голодом. Ну, и… принялись изводить.

В такой-то обстановке и кричит умный человек: мы русские! Очнитесь! Вставайте, люди русские!..

Не чванство тут вовсе, не бахвальство. Тут крик дозорного, раньше других разглядевшего опасность.

А время, оно не зависит ни от того, что живёт на свете человек, карьера которого делала «стремительный скачок», ни от автора этих строк, который в свои восемьдесят с лишним лет сидит за компьютером и сводит счёты с таким же старым человеком, как и он сам; время летит, и наша Родина, Россия, тоже летит Птицей-тройкой, и изумлённые народы, как и встарь, смотрят на неё и дивятся быстроте её бега и тому грациозному безразличию, с которым то вправо, то влево посматривают кони, сотканные из пламени огня, и тому презрению, с которым красавец-парень, герой русских сказок Иванушка-дурачок, сидящий на серебряном облучке, и вообще ни на кого не смотрит. А Гоголь, будь он жив и окажись тут с нами рядом, тихо бы прошептал: эх, Птица-тройка! Куда несёшься ты?.. Где тот земной рай, к которому ты вечно стремишься?.. Дай ответ!

Молчат кони. Молчит и кучер. Нет им дела до русского человека, который с кучерами такими, как Вы, со смятением ума и сердца залетел в трясину, и пока ещё не знает, как из неё выбраться. Говорю: пока ещё. Заметьте это себе, обманувшие русских в очередной раз. И вспомните, где теперь те, кто обманул нас в семнадцатом?

Не всё так мрачно и безысходно. Вон пёстрая, нарядная толпа людей радостно гудит и веселится. Там круг друзей справляет праздник жизни: 100-летие со дня рождения Углова Фёдора Григорьевича, врача, писателя, гражданина.

Сто лет прожить — не поле перейти. Тут на пути могли встретиться и ямы, и горы, и звери рычащие, тигры и волки. А если учесть, что родился этот человек в далёком сибирском городке Киренске — там недалеко бродят и вечно голодные, и самые сильные из зверей — белые медведи.

Но посмотрим в мой дневник, что я там написал по случаю такой счастливой и знаменательной даты в жизни моего друга.

«5 октября 2004 года. Фёдору Григорьевичу Углову 100 лет! Торжества по случаю этого события состоялись в Таврическом дворце. Приглашено было 500 человек. Были речи, подарки и море цветов. Но ярче всего была речь самого юбиляра. Было видно, что ум его сохранился в полной силе».

Ну, вот. Выходит, неправы были земляки Фёдора Григорьевича — жители далёкого затаёжного городка Киренска, когда говорили: «Шестьдесят лет пришла — ума назад пошла». Впрочем, оттуда же, из тех далёких мест, пришла к нам и мудрость Дерсу Узала: «Моя много тайга ходил, мало знай». Фёдор Григорьевич тоже «много тайга ходил», и, может быть, в жизни таёжной он тоже мало знал, но вот в науке хитрой и труднодоступной — медицине преуспел изрядно: стал академиком многих академий, учителем всех хирургов мира, лауреатом Ленинской премии, и прочая, и прочая…

Углов?.. Но при чём тут Углов? — скажете Вы, Егор Кузьмич. А это тоже для аналогии. Говорил я вам о Вашей жизни, о Ваших делах после «стремительного скачка» в карьере. А вот Вам тоже жизнь. И жизнь Вашего современника. И почти Вашего сверстника. И жившего там, где и Вы, в Сибири. Но жил Фёдор Григорьевич по-иному. Можно сказать, он — Ваш антипод. Он как бы показал людям: вот есть жизнь Ваша, но она, может быть, жизнь-то, и такой вот, как у меня. Сам-то Углов об этом, конечно, и не подумал, но мы подумали. И вместе с этой мыслью невольно приходит и другая, светлая, спасительная: если в Русском народе есть и такие люди, как Углов, — значит, жить он будет, наш народ, и не только для себя, но и для других людей, для всего человечества. Так жил он во все времена истории, так же славно потечёт его жизнь и в будущем. Что же до Вас, Егор Кузьмич, и Вашего подельника с метой дьявола на лбу Михаила Горбачёва, и всей рати Яковлевых и Арбатовых, которых Вы так усердно тащили в Кремль, — молитесь Богу, кайтесь и просите прощения. Бог милостив и терпелив, многие грехи прощает он людям, — может быть, простит и ваши.