Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

— Война есть война, у Вацлава, отца моего, земли и простора много, его конница может развернуться хоть в лугах, хоть в усадьбах.

— Горе тому, король, кто просит пощады, будучи побежденным, это хуже, чем просить ее перед боем!

Услыхав эти слова, король поднял голову, и молодое лицо его залилось гневным румянцем. Он стукнул кулаком по мечу своему, расправил плечи и ответил:

— Как понимать тебя? В словах твоих сокрыт совет? Ты предлагаешь мне сдаться на милость отца без бея? Хочешь доказать, что выгоднее предать и отступить? Ах, друг мой, быть может, я и буду разбит, но от боя бежать не стану, не брошу меча рыцарского, покуда жив!

На третий примерно день после отражения штурма подошло войско Вацлава к воротам крепости еще ближе. Солдаты продвигались вперед шаг за шагом, шли, держа щиты над головой, шли под прикрытием, сооруженным из досок и бревен.

Град камней барабанил по прикрытию, со стен летели горящие поленья, лилась кипящая смола, и брызги обжигали их лица. Но вот началась новая атака.

Смрадный дух горящего мяса, зловоние ран, запах крови стоял под стенами Града, и люди с расколотыми черепами, с разверстой грудью падали и на той и на другой стороне.

Бой длился уже десять дней. По ночам слышались удары заступов о камень, и крепостная стена сотрясалась. Это работали иглавские рудокопы.

Король и Цтибор часто сходились у стены. Цтибор, закутавшись в плащ и опустив голову, прислушивался к ударам тарана, но король, наклонясь над стеной, наблюдал за работой этих страшных разрушителей словно зачарованный.

В августе, в день пятнадцатый, на праздник Вознесения Девы Марии было назначено перемирие. Рыцари из лагеря Пршемысла уже извели все запасы провианта и голодали третий день. Не было и питья, вода, ушла из колодцев. Воины с пересохшими глотками недвижно лежали на крепостных стенах. Сюда с правого берега доносилось пение и громкие крики. Назавтра король Вацлав приказал готовить пиршество. На берегу толпился люд — яблоку негде упасть, — а со стороны города к храму святого Франтишка двигалась блистательная процессия. Впереди шли отроки в министрантских одеждах, размахивая кадильницами, вслед за ними шагали дьяконы, за ними — каноники и оба епископа, несущие плащаницу. Рыцари распростерли над ними балдахин. За епископом, поддерживающим святыню, шествовал король. Окруженный рыцарями, он вступил в храм, где епископы возложат на его голову корону. И тогда грянули в трубы трубачи, и взвились вверх хоругви, и раздались вопли восторженные, и были они услышаны за рекой и за стенами Пражского града.

В девятом часу к стенам Града подошли посланцы короля и объявили:

— Король Вацлав, властитель королевства Чешского, сидит за пиршественным столом и, вняв покорным просьбам родственников, пробудившим милосердие в душе его, а также в знак любви и верности, что всегда есть и было его девизом, желает видеть сына своего Пршемысла.

Когда слова эти прозвучали трижды, через боковые двери осажденного Града на горячем скакуне выехал Пршемысл, а с ним знатные дворяне и дружина, все разодетые в золото и роскошные плащи, с высоко поднятыми на копьях штандартами и родовыми гербами. Они мчались по направлению к мосту, а вдоль дороги, сложив руки и низко опустив головы, стояли жены и девы, которым было дозволено стоять здесь, а с ними юноши, что, горестно вздыхая, устремляли взгляды к лицу Пршемысла, а тот лишь крепче сжимал в руках свой меч.

У входа в монастырь младшего короля встретила Анежка и, обняв, провела на середину залы.

Король поднялся ему навстречу, рыцари вскочили с лавок, стол покачнулся, сосуды, столкнувшись краями, зазвенели, и расплескалось вино.

И Пршемысл приветствовал короля. Сдержанно поклонившись обоим епископам, он опустился на колени перед Анежкой и твердо сказал:

— Мои рыцари и с помощью Божией я, мы проложим себе путь среди стражи. Я пройду чрез войско, ибо есть у меня свежие кони, и добрый меч, и хорошо укрытый ход потайной. Война объявлена!

Король нахмурил чело.

— Колодцы в твоей крепости высохли, последний лягушонок выскочил из колодца в поисках влаги. Твои свежие кони ржут от голода, твои рыцари едва держатся на ногах. Стена, обращенная к мосту, шатается и рухнет от девятого удара!

Король закончил, и тогда заговорила сестра короля Анежка, голос ее был тих и слова боголюбивы. Не прерывая речи, она приблизилась к Пршемыслу своей непостижимой походкой и положила руку на его плечо. Пршемысл взял ее за кончики пальцев и поцеловал. После чего Анежка подошла к королю и, встав перед ним, пересказала притчу из Священного Писания.

И тогда Пршемысл, взявшись за острие меча своего, перекрестился в знак мира и доброй воли и поднял рукоять меча к лицу. Король встал с места и в знак мира запечатлел поцелуй на прекрасных устах сына. Громко запели, трубы, и барабаны, изукрашенные флажками, зарокотали длинно и протяжно.

Цтибор же вместе с сыном Ярошем уходил в тот час к границе государства.

Наступило перемирие, но страсти, заключенные в душах Пршемысловичей, снова вырвались на волю. И тогда Вацлав приказал подать Пршемыслу и его рыцарям в угощение рыбу без головы, после чего бросил их в темницу.

Минуло недель шесть, и, успокоившись, король еще крепче прижал сына Пршемысла, этого львенка, к груди своей. Цтибор же по приказу разгневанного короля был казнен на горе Петршин, а сын его Ярош колесован.

СЛЕДЫ КОРОЛЯ ПРШЕМЫСЛА

КОВАРСТВО

22 сентября 1253 года король Вацлав со своими любимчиками охотился в лесу у Почапель. Подняв левую руку с натянутым луком, скакал он через кусты. и тут нежданно-негаданно дорогу ему преградила смерть. Крикнула беззвучно — и исчез день для короля, провыла — и звездный смерч взорвался над ним. И выпустил Вацлав поводья, и рухнул с коня.

Конрад, квардиан ордена миноритов, Маркварт из Дунаёвиц и Ярош из Сливна опустились на колени над королем. Их лбы холодны, холодны их руки, трепет ужаса объемлет их, их беспомощность вопрошает:

— Король Вацлав, что надо сделать? Что у тебя болит?

Умирающий глянул на них диким, устрашенным оком, хотел что-то вымолвить, но из уст его не вырвалось ни словечка; уста его были как уста плачущего младенца, как уста спящего, что стонет во сне. Один из фаворитов приблизил ухо к этим вздохам, остальные прекратили причитания. Но они не расслышали ничего, кроме потрескивания суставов сцепленных пальцев да звуков дубравы и отдаленных криков загонщиков, не подозревавших о печальном событии.

Позднее, когда король лежал уже под сводчатым потолком замка, любимчики бодрствовали у его изголовья, так что те, кто, быть может, принадлежал к сторонникам младшего короля, а также те, к кому Вацлав был не слишком благосклонен, не могли приблизиться к ложу.

Тихо переговаривались между собой эти отвергнутые рыцари, и один из них молвил:

— Пора ехать к герцогу Пршемыелу. Пора известить его о печальной новости, ибо старший король, который то миловал младшего, то опалялся на него, умрет. Та, что никого не щадит, постучалась в королевский замок. Зачем же нам медлить? Хорошо, если б можно было скрыть смерть Вацлава до поры, когда возвратится Пршемысл, но как заставить фаворитов молчать? Их слишком много, мы не можем ни перенять их, ни перебить. Давайте же поедем в Австрию, где младшего короля удерживает война.

Послушались благородные рыцари доброго совета, но когда разнесся слух о том, куда они собрались, где-то в уголке сошлись и фавориты Вацлава, и Ярош из Сливны сказал:

— Жалок наш хлеб! Об одном короле отзываемся мы с великим почтением, другого же подвергали насмешкам, сами себе готовя тенета. И это несчастье, это беда, ибо там, где кончается могущество Вацлава, начинается власть короля Пршемысла.

— Истина истертая, как скамья церковного сторожа!

— Клянусь, не собираюсь ее доказывать, лучше скажу так: когда восходит солнце, тьма удирает в свое логово, и пора нам изменить поведение: поклонимся же земным поклоном новому государю! И сделаем это прежде, чем недруги наши достигнут австрийских границ, и раньше, чем они еще пуще разожгут его гнев на нас. Неужто не понимаете, какая выгода заключена в быстроте? Повторяю вам — таким образом вы искупите половину своих поклепов и, выказав усердие и доброе старание, заслужите хоть каплю благосклонности благородного Пршемысла. И потом — где ваша рыцарская верность? Король любил своего отца и все-таки воевал против него; что ж, это пример нам, что любовь и борьба — сестры и отлично уживаются друг с другом.

— Бог даровал мне постоянство, — возразил Маркварт, — я люблю короля теперь, когда он поражен слабостью, точно так же, как прежде. И останусь с ним, буду служить ему, буду ждать, не заговорит ли, и если отойду от него, то лишь затем, чтобы привести к нему какого-нибудь ученого, искусного в лечении.