Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

Добравшись до Вышеграда, отошедшего по договору к тому, Вацлав приказал послам отправиться к младшему королю и вызвать его померяться силами. Пршемысл, выслушав короля, просил их подождать и разместил в великолепных покоях. А сам тем временем обратился к своим дворянам:

— Вы должны мне дать совет. И потому прошу вас, а именно тебя, епископ Миколаш, и тебя, мудрый Цтибор, и вас всех, благородные рыцари и вельможи, сказать свое слово.

— Беда стучится в двери, — изрек епископ, — но советы давать трудно, ибо как посмеем мы пойти против воли императорской? В делах государственных и в правах своих император не может быть ограничен. И потому ступай со своим войском под знамена императора!

После епископа молвили еще трое иль четверо, а то И пятеро дворян. Последним говорил Пршемысл. Он встал и голосом, не слишком высоким и не слишком громким, кратко и твердо, без околичностей, как оно и положено молодости, что не ведает робости и не нуждается в красивых словах, заявил, что ему и в голову не взойдет уйти когда уже явилось другое войско. Кабы король Вацлав желал объединиться с войском императорским, он мог бы сделать ото еще на Дунае. Отчего же не уходит он с земли Моравской?

— Что ж, — продолжал он, — за совет спасибо, но я остаюсь здесь, на этой земле! Приказываю вам, дворяне, и настоятельно требую ворота запереть! Поднять на крепостные валы камни и бревна тяжелые. Готовьтесь отразить штурм!

Сказав так, повелел Пршемысл передать послам свой ответ и удалился, повергнув стариков в изумление. Раздирали ль их язвительные сомнения иль соглашались они с решением молодого короля, поверьте, им было над чем задуматься!

Король же Вацлав, обнаружив на следующее утро, что городские ворота заперты, а каменный мост неприступен, на день восьмой перешел со своим войском через бубенский брод, и расположился в окрестностях Бржевнова. Дознавшись, однако, что Пршемысл запасся множеством воды и хлеба, и оценив и взвесив силы свои, отошел Вацлав к Жатцу и захватил его, заняв поместья приверженцев младшего короля Пршемысла. После чего по всей земле прокатились бури и сраженья. Многие дома были сожжены, и школа при Святовитском храме разорена. Бои вспыхнули повсюду, и Пршемысл победил.

В это время умерла Кунгута, мать Пршемысла.

Король Пршемысл захватил всю страну. Он правил, исполняя дела королевские, а отец его находился в Мейссене, обеспечивая себе военную поддержку. Собирал войско, не сильно надеясь на удачу.

Над Крушными горами стояла крепость, называемая Мост. Она стояла на мейссенской дороге, охраняя ее безопасность и властвуя над окрестностями. Бореш, знатный дворянин, перешедший на сторону Вацлава и преданный ему ленник, взял приступом эту крепость и укрылся в ее крепких стенах. И была та крепость словно корабль, готовый принять войско Вацлава.

Пршемысл, услыхав такое, двинул на Бореша своих чехов и мораван.

Они выступают стройными рядами, на самом высоком древке развевается Божья хоругвь. В первых рядах скачут тяжелые кони: шеи выгнуты, хвосты — в отлет, ноздри в кровавой цене. Доспехи на рыцарях сверкают в лучах ноябрьского солнца, на мечах молниями вспыхивают блики, молодые лица радостны, голоса звучат доверчиво.

Пршемысл гарцует на своем коне в центре войска. Он статен и юн, он весь — олицетворение надежды, бесхитростности, молодой силы и порыва. Вслед за всадниками шагает пехота; обремененная щитами и копьями, мечами, ранцами и прочим солдатским снаряжением. Над войском стоит смрадный дух сытной пищи и пота.

Поодаль движется обоз. Он тяжело гружен лестницами, осадными и метательными машинами. Самую тяжелую из них приходится подпирать кольями. Две пристяжные красиво идут в отлет.

И вот когда подошли они к самой крепости, Пршемысл не дал солдатам передохнуть: к чему ожидание? И бой начался!

Сам король рубит кусты, король сам, своими руками, заполняет ров. Меч в правой руке, глаза устремлены к зубцам башен! Вперед, лбом в стену, без воинской хитрости, без военных познаний.

Люди волокут лестницы, кидаются к воротам. Видно, как мелькают острые жерди, раздавая вокруг удары. Топоры, молоты, тяжелые чушки отскакивают от окованных ворот. Ров завален, громыхает таран, барабанят о щиты камни.

Битва уже в самом разгаре, и ворота вот-вот поддадутся, но тут на горизонте появляется черная туча приближающегося войска. Солдаты, рассыпавшись, мчатся в атаку, ударяют Пршемыслу в тыл и разбивают его наголову.

— Король Пршемысл, — заявляет Бореш, — вотще! Ты славно бился, но ворота мои устояли пред твоей атакой. Мы — хозяева Моста, и поле боя — наше, а твои вояки разбежались кто куда! Ты бился отважно: слетело много голов, но теперь тебе конец. Ты разбит! Что остается тебе, как не позорно просить милости!

— Бореш, — ответствовал ему Пршемысл, — так уж повелось, один выходит из боя победителем, другой — побежденным. Я проиграл в честном единоборстве — о каком позоре ты говоришь? Мой щит прогнулся, но не поддался, ремни доспехов моих перебиты, но вот я стою пред тобою в доспехах. Я не бросил ни щита, ни меча своего. Ступай-ка к своему господину и старшему королю да передай, что я отвечу на все его вопросы, как и положено тому, кто не бежал бесславно с поля боя!

В январе месяце между Вацлавом и Пршемыслом начались переговоры. Большая часть земель и власть перешли к Вацлаву, а Пршемыслу оставалось довольствоваться лишь малой толикой. Свары утихли, и похоже было, что должно наступить согласие, ведь оба государя испытывали друг к другу чувства теплые. Они любили друр друга, но монаршие устремления разделяли их, словно гремящая кольчуга, словно доспехи военные, и мешали упасть друг другу на грудь.

Они любили один другого, но их разделяли громы и сполохи битвы. Король Вацлав видел, что поползновения Пршемысла простираются от края до края земли Чешской. Вацлав понимал, что в мыслях своих тот не может примириться с потерей ни единого города, ни деревни, видел, что тот втайне стягивает новые силы. Но Вацлав был так же непримирим и, желая противостоять этому, попросил помощи у Австрии, а папу умолял наказать Пршемысла и епископа Микрлаша, ибо воспротивились они воле архипастыря и помогают гибеллинам.

В начале февраля 1249 года Вацлав подошел к городу Праге, по оттягивал время штурма. А так как за крепостными стенами случались стычки, король приказал войску отходить к Жатцу, а сам перебрался в крепость Звиков.

Пршемысл, увидев сильное войско Вацлава, послал в крепость епископа Миколаша, да еще кустода Германа, и пробста Тобиаша, и архидьякона Радослава, чтобы спросили короля, что-де он замышляет и какова будет его милость?

И, встав перед королем, молвил епископ Миколаш:

— Король, ты победил в бою, и во власти твоей покарать иль помиловать! Молви, в какую сторону склоняешься ты: к милости или к мести? Хочешь ли ты и впредь наказывать сына своего?

— Так вот кто, — ответствовал ему король, — нашептывает Пршемыслу злобные советы! Это ты, кто первым взбунтовался против короля! Это ты, епископ, ослушавшийся указаний папских!

После чего с лицом, искаженным яростью, распахнул Вацлав настежь двери в темную залу и выдал епископа воинам, приказав заточить его в башню вместе с кусто-дом Германом и пробстом Тобиашем, а также архидьяконом Радославом.

Когда мороз и ветры, проникнув сквозь щели в стенах, выстудили темницу и в ночной тишине стало казаться, будто башня качается, накреняясь из стороны в сторону, и когда тяжесть громоздящегося времени сдавила епископу глотку и, стянув, собрала в морщины кожу на его лице, стражники повели его в залу, где пылал огонь и слуги позвякивали серебряными сосудами и где в углу сидел музыкант, сопровождавший свои стихи игрой на лютне. Король жестом оборвал музыку и повелел чтецу умолкнуть. Потом обратился к епископу:

— Епископ, две силы противоборствуют друг другу в борьбе за господство над миром. Первая — светла и согласна с законами добрыми, вторая же нарушает порядок и посягает на признанные законом права, она, подобно ночной сове, любит темноту. Где место твое, епископ? На стороне первых или тех, других? На стороне короля и папы или на стороне тех, кто пошел против закона?

Окончив речь, король подал знак музыканту продолжать, и лютня ожила. Епископ мог вкушать пищу духовную, но телесной не получил и вскоре был водворен обратно в холодную башню.

Но вот прошло еще время, и королевские слуги привели епископа в храм.

Это было пятое воскресенье поста — Judica, и лишь два малых колокольца вызванивали негромкими голосами. Дворяне и вельможи, пришедшие на богослужение, преклонили колена пред распятием и держались так, словно пасхальная неделя уже наступила. Епископ вопросил, что это значит, и тогда печальные священнослужители отвели своего пастыря пред королевские очи, и тот сказал:

— Наместник Христа на земле и владыка всех душ христианских, который благословил и тебя тоже, скорбит! Гневно и без всякого снисхождения взирает он на деяния твои и повелевает, чтоб принял ты покаяние в облачении церковном и при звоне колокольном и держал пост, докуда беспорядки и предательство будут обременять мое королевство! Таков его приказ, и такова же моя воля. Обоймет тебя узилище, словно плащ, сотканный изо льда, голод тебя опояшет, тьма пронзит до глубины зениц, ад ожидает тебя, коли ослушаешься ты приказнья сего. Но ежели возвратишься ты к деяниям, достойным пастыря, и к послушанию, то власть твоя возрастет, имущество приумножится, и обретешь ты приязнь и отпущение грехов и войдешь в честь великую!