Кровавые жернова - Андрей Воронин

Холмогоров не отказался и уже через пять минут сидел с чашкой дымящегося чая.

Директор архива был осведомлен и о прошлом района, и о настоящем.

– Вот вас церковь погостовская интересует.

Так вы знаете, жив еще прежний ее священник, отец Никодим. Вы не поверите, Андрей Алексеевич, ему за девяносто, а он еще бодр, в трезвой памяти. Ему год назад медаль вручили. Начальство районное похлопотало, в области поддержали, и сам губернатор приезжал. Так что вы можете к нему сходить, он много интересного знает, всю жизнь там прожил. А девяносто четыре года – это не шуточки!

– Я слышал о нем. Отец Никодим, говорите? Фамилия, если мне не изменяет память, Гаврилов?

– Вот именно, Гаврилов, – директор архива изумленно взглянул на Холмогорова. Он сам не помнил фамилию престарелого священника.

Да и немудрено, редко кто к служителям культа обращается по фамилии. – Думаю, все готово, – сказал Иван Иванович, когда Холмогоров поставил чашку на блюдечко. – Пойдемте, я провожу. А заодно и свои владения покажу.

Вроде денег и нет, но по капельке привожу в порядок здание. Вот, стеллажи отремонтировали своими силами, новые поставили. Старые совсем уж развалились, на дрова пришлось отправить.

– Холодно здесь зимой? – двигаясь по узким коридорам, спросил Холмогоров.

– Да уж, честно говоря, не Ташкент. Зато летом, знаете ли, хорошо. Когда на улице жара, у нас прохладно, милое дело.

Экскурсия по архиву закончилась быстро.

Смотреть, в общем-то, было нечего. Холмогоров оказался в комнате с настольной лампой, старым письменным столом. Лампа горела, Зинаида Васильевна уже успела смахнуть пыль с двух перевязанных шпагатом коричневых картонных папок.

– Это все, – немного извиняющимся тоном произнесла она. – Если возникнут какие-то вопросы, не стесняйтесь, я в соседнем кабинете.

Можете в стену постучать, я тут же приду.

– Благодарю.

– А вот это, – пояснила немолодая сотрудница, указывая на тонкую папку, – это из Твери передали. Здесь по одному из уроженцев интересующего вас населенного пункта. Не знаю, может быть, это и не имеет отношения, но Иван Иванович если сказал… – на губах женщины появилась то ли загадочная, то ли растерянная улыбка.

Холмогоров догадался, что отношения между этой женщиной и директором архива выходят за рамки обычных служебных.

«Милая женщина, но.., разочарованная», – подумал Андрей Алексеевич, раскрывая тонкую папку.

За свою жизнь ему много приходилось работать в самых разных архивах, как в России, так за рубежом. Подобных папок с делами давно минувших дней передержал он в руках немало.

И с судьбами репрессированных священников знакомился в архивах, и с актами изъятия церковных ценностей, производимых сотрудниками ЧК и НКВД. Фотографии, фамилии, точные даты арестов, протоколы допросов.

«Коровин Яков Иванович 1870 года рождения. Кулак, арестован вместе с семьей 15 августа 1930 года»

"Обычная история, – подумал Андрей Алексеевич. – Богатый крестьянин, крепкая семья, мельница, вот и посчитали его кулаком-мироедом. Наверное, в колхоз вступать не хотел и работать на большевиков отказывался.

Вот его вместе с семьей и взяли в августе тридцатого…"

Холмогоров скользнул взглядом по небольшой фотографии, мутноватой и очень некачественной. Широкоскулый мужчина, бородатый, лысоватый, с седыми бровями. Цепкий взгляд, глубоко запавшие глаза. Взгляд Холмогорову не понравился.

«Каким бы я смотрел взглядом, если бы меня арестовали и, посчитав врагом народа, выгнали из дома и все забрали? Наверное, так же. Не станет нормальный человек улыбаться, когда беда пришла в дом».

Из всех бумаг Андрея Алексеевича заинтересовала лишь одна – странный рапорт лейтенанта Свинарева, производившего арест Якова Коровина и членов его семьи. Канцелярский язык, множество орфографических ошибок раздражали Андрея Алексеевича. Он немного морщился, читая косноязычные фразы. Рапорт был составлен лейтенантом для того, чтобы дать объяснения начальнику районного НКВД Парамонову, почему машина задержалась в дороге на целый час.

«…Яков Коровин попросил остановить машину, чтобы он с семьей мог спокойно поесть. Я на просьбу арестованного ответил отказом. Мой отказ могут подтвердить Петров, Лазарев и Корчагин. Услышав мой отказ, арестованный крикнул: „Я попросил по-хорошему, все равно по-моему будет“. В ответ я сказал, чтобы он замолчал и сидел тихо. Машина заглохла неожиданно прямо на мосту через реку. Никаких видимых причин, как объяснил водитель, рядовой Лазарев, он не обнаружил. Мы простояли на мосту ровно час. Арестованных из машины я не выводил, следуя предписанию. Ровно в два часа пополудни двигатель машины заработал, и я продолжил конвоировать арестованного Якова Коровина и членов его семьи в тюрьму, где арестованные были переданы мною начальнику тюрьмы Селезневу. 16 августа 1930 г.».

«Странная бумага, – подумал Холмогоров. – И как это она затесалась в это дело? Глупый, в общем-то, документ. Наверное, лейтенант боялся получить нагоняй, вот поэтому и состряпал рапорт, объясняющий задержку на целый час!»

Улыбка исчезла с лица Холмогорова, когда он снова взглянул на фотоснимок мельника из деревни Погост.

Две папки коричневого картона, перетянутые шпагатом, по всей видимости, не открывались с того самого момента, когда чьи-то расторопные руки завязывали шпагат, то есть лет тридцать или сорок назад. Узлы не поддавались, и Андрей Алексеевич не решился нарушать тишину районного архива стуком в стену. Сам зашел к Зинаиде Васильевне. Она встретила Холмогорова все с той же виноватой улыбкой.

– Не будете ли вы так любезны, дать ножницы или нож? Узелки на шпагате не поддаются.

– А знаете что, – подавая ножницы колечками вперед, сказала женщина, – к этой папке из Твери есть дополнение. Не знаю, заинтересует оно вас или нет.

– Что вы имеете в виду, Зинаида Васильевна?

На этот раз сотрудница архива застенчиво улыбнулась.

– Записи, бумаги, изъятые у мельника, что-то типа записей всяких историй, свидетелями которых был он и его отец.

– Они имеют отношение к Погосту?

– Ну да. Я бегло просмотрела. Любопытные описываются ситуации и случаи.

– С превеликим удовольствием.

Три мятые старые тетрадки линованной бумаги, с пятнами на краях, разлохмаченные и засаленные, оказались в руках Холмогорова. Он вернулся на свое рабочее место и погрузился в чтение. Записи были с датами, написаны крупным, очень разборчивым почерком с забавными старорежимными завитками. Слов на странице помещалось мало. Человек, писавший их, не поднаторел в этом деле. Все, что уложилось на десяти страницах, вполне могло бы уместиться и на двух.

Описывалось, как некий Афанасий Полуянов на третий день от Крещения свалился в полынью, но не утонул, а пришел на мельницу посушиться. Имелось описание пожара, начавшегося осенью на Покров. Некая Акулина переносила огонь от соседей к себе домой.

У стогов с соломой выпал уголек, сгорело два дома и все пристройки. А также два коня, три коровы и свинья.

"Дела давно минувших дней, – бережно перелистывая мятые страницы, думал Холмогоров, всматриваясь в крупные буквы и пытаясь отыскать что-нибудь про церковь и об иконе.

«…У Петра родилась двойня. Жена после родов скончалась, а через две недели умерли дети…»

Хроника жизни деревни. Кого-то забрали в солдаты, кого-то посадили в тюрьму, кто-то сгорел, кто-то умер. Подробно, на целые три страницы описывался ремонт мельницы, замена жерновов, переделка плотины. Ремонт проходил летом.

«Ясное дело, – подумал Холмогоров, – спешил мельник к урожаю все закончить. Зерно повезут на мельницу осенью и зимой».

Иногда попадались странные записи.

«Снимал сорины с глаз. Расплатилась медом. Лечил ногу Прохора. Снимал порчу с кобылы Якова…»

Кузьма, Кирилл, Прохор – старинные русские имена. Отец мельника, как и большинство людей, в старину занимавшихся этой профессией, был еще и знахарь. Записи Коровина обрывались в 1893 году. Затем уже другим почерком хронику деревни вел его сын Яков Коровин. Записи сына почти зеркально повторяли записи отца, менялись лишь даты, имена, фамилии людей. Да и ситуации – урожай, паводок, пожар, столько-то пудов пшеницы, столько-то пудов ржи, такая-то погода, кто-то сгорел, кто-то утонул, кто-то умер.

Одна запись надолго задержала внимание советника Патриарха. Авдотья Павловна клялась и божилась, что видела капли крови на иконе в церкви. Рассказала об этом священнику, тот крови не увидел.

«1916 год, вторник, декабрь… Шестнадцатый год…»

Больше об иконе и церкви записей в тетради не было. Порча, сглаз, кровоточие, бесплодие, хруст костей, водянка, грыжа, вывихи, переломы, заикание… – три дюжины болезней, от которых излечивал местное население Яков Коровин, были указаны в записях. И, судя по написанному, излечивал довольно умело – заговорами, отварами из трав. Но встречались и другие записи. Знахарь не только снимал порчу, но и наводил ее по просьбе односельчан.