Прозрачные леса под Люксембургом (сборник) - Сергей Говорухин

Поражала хронологическая последовательность и симметричность, с какой были расставлены мебель в квартире, книги и безделушки на полках, – ничто не говорило о присутствии в доме художника. И нигде не было письменного стола. Совсем не было.

Сидели в гостиной под несозвучным общему интерьеру, будто вырванным из другой жизни старинным абажуром.

– Мы, ребята, существуем в разных социальных измерениях, – говорил Леха, поддевая ломтик севрюги.

– Вы ешьте, не обращайте внимания, – не смутился Семенов.

– Митя работает на перспективном направлении, – вымученно пояснила Женька, – в последнее время мы можем себе позволить…

– Понимаю, – Леха переключился на икру. – Что-нибудь связанное с распределением ресурсов…

– В этом роде, – согласился Семенов.

Удивительные были у него глаза – пресно-голубые, как вода. Такие глаза не отражают окружающий мир и самопроизвольно закрываются навстречу чужому горю.

– А гитара в доме есть? – спросила Тома.

Семенов поднялся.

– Секундочку.

Он ушел в соседнюю комнату и вернулся с гитарой в красивом кожаном чехле. Передав Томе гитару, подбросил на ладони револьвер и протянул Лехе.

– Раритет. От деда остался. Еще бельгийский, одинарного действия.

– Боевой? – спросил Леха, поглаживая револьвер.

– Да.

– А как же разрешение? – спросила Тома, чтобы поддержать мужской разговор.

– Разрешение, – усмехнулся Семенов. – Он наградной. Передается по наследству… Наши купили лицензию у братьев Наганов в 1895 году и сначала попросили не переделывать механизм, поэтому надо было каждый раз взводить курок.

– Зачем? – удивился Леха.

– Для экономии патронов и кучности стрельбы. И барабан разряжался вручную…

– Упаси господи, – сказал Леха. – У меня, по счастью, в танке «стечкин» был. Я в танковых войсках служил…

– Начинается! – не выдержала Женя. – Скучно, мальчики!

– Это сейчас «стечкин», – не обращая внимания, продолжал Семенов, – а в Отечественную танкистов вооружали именно наганом, чтобы его можно было в прорезь просунуть и гильзы не летели…

Тома расстегнула чехол, аккуратно достала гитару и, перебирая струны, еле уловимым движением подтягивала колки.

– А дед ваш с войны вернулся? – спросила она.

– Дед в войсках НКВД служил, отец – во внутренних, – спокойно ответил Семенов, взял у Лехи наган, крутанул барабан и нажал контрольный спуск. – Там где-то, на Севере…

Тома внимательно посмотрела на Семенова и неожиданно запела, резко перейдя из настройки в аккорд. Запела грустную песенку про Север, с которым, как ей казалось, порвала навсегда.

Проклятый Север не даетСпокойно спать, привычно мыслить —Проклятый Север вновь зоветПожаром облетевших листьев.

А за окном – все те же крыши.На крышах – те же облака.И у соседа слева – грыжа.Внизу – цыпленок табака.А облака, а облакаНад городами пролетают.Куда – пока еще не знают.Дожди их ватные бокаСлезой на землю проливают.

С утра кочуем в поездах,Вам на Таганке пересадка.А в море Лаптевых касаткаКричит на разных языках.

Привычно тащат электричкиОбеды, пудреницы, спички.Увозят в общем направленьиНесхожие мировоззренья.

А облака, а облакаОпять куда-то улетают.Куда – пока еще не знают.Ветра их ватные бокаБезжалостно разъединяют.

А мы друг друга по плечу,А мы друг другу о вчерашнем.И к участковому врачуСтоим, как в скорбном списке павших.

Но суета сует, час пик,Тоска, удушье, недомолвки.А где-то Мутный МатерикПрекрасен в утренней помолвке.

А облака, а облакаБесповоротно улетают.Куда – по-прежнему не знают.Года их ветхие бокаПеребирают. Тают. Тают…

Тома допела, положила гитару на колени.

– Я не совсем понял, – сказал Семенов, – вот это, про скорбный список павших, кажется… По-моему, как-то, м-м… Хотя пока до наших врачей достоишься – еще десятком болезней заболеешь. Факт. – Он приглашающе засмеялся, но увидев, что его никто не поддержал, закончил скомканно: – У нас, в ведомственной поликлинике, в этом смысле, конечно…

Леха увидел, как заливается краской Женькино лицо.

– Это так, – поспешил сказать он, – для рифмы. Эти самодеятельные поэты понапишут черт-те чего, а мы – ломай голову. Ты нам, Томка, больше таких песен не пой.

Грустно улыбнулась Тома.

Леха срочно «залатывал» паузу.

– Анекдот вчера рассказали… Жена возвращается домой и застает своего немолодого, обрюзгшего, плешивого мужа в постели с очаровательной юной любовницей. Она останавливается посреди комнаты и спрашивает у любовницы: «Ну ладно, я – жена. Но тебе-то зачем это нужно?..»

Леха коротко хохотнул.

Дробно посмеялся Семенов.

Женька встала и вышла на кухню.

– Это глупо, Комарик.

– Ну, глупо.

– Тогда зачем?

– Он же ортодокс, Женька…

– Я знаю, – спокойно согласилась она.

Леха подошел к окну, ткнулся лбом в стекло. Обволакивала Садовое кольцо ночная сырость.

– Как ты могла, Женька?

– Зато я бесконечно могла жить по чужим углам, без прописки, без работы… Могла по утрам высчитывать полтинник – ехать мне сегодня на метро или на автобусе, которым хоть и дольше, но можно проехать «зайцем», сэкономить пятак и купить рогалик, а на два – сдобную булочку… – Но мы сами выбрали такой путь.

– Неправда. Мы выбрали трудный путь, но не такой. Ах, как мы были молоды, талантливы и глупы. Казалось, будет диплом – и откроются врата в рай. Вот диплом, вот врата, а вот привратники, которые по-прежнему пропускают только своих…

В комнате Тома сказала Семенову:

– Хотите, что-нибудь еще спою?

– Конечно.

Тома запела щемящую песенку на стихи поэта Заболоцкого про город Тарусу, про прачку, муж которой пошел за водкой, а она стирает и стирает, про петухов и гусей, которые так опротивели девочке Марусе, что глаза бы не глядели, про всю нашу скотскую жизнь.

– Хорошая песенка, – сказал Семенов, – без претензий.

– Леш, Леша… Господи, зачем я тебя встретила.

Он так и стоял, уткнувшись в окно, и она не могла видеть его слез, сползающих по стеклу.

– Он не знает, что у меня есть сын. Правда, Леш, не знает. А я не могу ему сказать. Каждый месяц к маме мотаюсь под предлогом тяжелой болезни… Я привыкла, понимаешь, привыкла есть, пить, спать… Иногда мне кажется, что вот-вот наступит разжижение мозга, но вернуться в ту жизнь…

– Господи, – сказал он, – как хочется умереть.

В дверях появилась Тома.

– Пойдем. Скоро утро, – сказала она.

– А где Митя? – спросила Женька.

– Спит.

– Сломался, – неестественно улыбнулась Женька.

В дверях, прислонившись к косяку, Женька сказала:

– Я так привыкла к этой жизни, что кажется, улыбнись мне сейчас счастье – я не буду знать, что с ним делать. Да и есть ли оно – счастье?..

Она вернулась в комнату. Убирая со стола, застыла с подносом в руках. В слабом свете торшера плыло липкое лицо мужа – он спал, спал, спал.

Ненависть, тоска, безумие рождались в ней и уже не могли умереть.

Они шли пустынным ночным городом. Чистопрудным бульваром, Покровским, Яузским. Молчали.

Вдалеке задребезжали буфера дежурного трамвая.

Лицо вагоновожатой было уставшим и безразличным ко всему на свете.

– Остановки объявлять? – взяв микрофон, спросила она. Леха кивнул в сторону одинокого пьяного, сжимавшего тугой портфель. Пьяный спал безмятежно, уткнувшись шапкой в стекло и приоткрыв рот.

Вагоновожатая махнула рукой, и трамвай тронулся. На светофоре трамвай резко затормозил, пьяный открыл глаза, строго спросил:

– Ваши билеты?

И снова завалился на шапку.

Трамвай въехал на Устьинский мост.

– Вагоновожатая, – попросил Леха, – останови нам на середине моста.

– Ничего проще, – ответила женщина и потянула тормоз.

И пока Леха с Томой шли по мосту и горланили песни, трамвай тихо следовал за ними.

Над лодкой белый парус распущу,Пока не знаю, с кем,А если я по дому загрущу —Фиалку я под снегом отыщу…[3]

– Ну и слух у тебя! – поражалась Тома фальшивости его голоса.

– Ничего, Томка, у нас все будет иначе.

«А я иду, шагаю по Москве…»

– Ну и слух!

У подъезда сидела дворняга с большими бродяжьими глазами.

– Что, пес, – сказала Тома, – совсем ты один. Давай покормим его – нам ведь назаворачивали чего-то…

Собака потянулась к ее руке.

– Ешь. Это утка по-пражски, это бастурма, это буженина…

– Ты его прикормишь, – недовольно сказал Леха, – он пойдет за нами. А куда мы его?

– Не, собаки умеют отличать каприз великодушия от настоящего.

– А люди?

– А люди живы надеждой.

– Ты очень умная, Тома.

– Ага. Очень умная круглая дура.

Пронизывающий апрельский ветер раскачивал темные волны канала, и они с тихим шелестом бились о гранитные берега, гулко капала в расставленные на полу банки вода – текла крыша, и где-то в глубине улицы надсадно елозил метлой похмельный дворник. Город отсчитывал последние ночные минуты.