Прозрачные леса под Люксембургом (сборник) - Сергей Говорухин

– Задыхаемся, но по-прежнему самоотреченно строим социализм с человеческим лицом…

– Это с твоим-то…

– А что, лицо как лицо, – серьезно ответил Леха. – Ему бы еще хоть какое-нибудь выражение придать…

Бухгалтер – молодой парень, Лехин ровесник, – сверяясь по ведомости, набирал на калькуляторе.

– Итого: сто сорок восемь, будем считать, сто пятьдесят трудодней. По червонцу на день – тысяча пятьсот рублей. – Две с половиной, – с нажимом сказал Леха.

– Паниковский, зачем вам деньги – у вас же нет вкуса.

– Это у тебя нет вкуса, если ты считаешь, что старатель может прожить на полторы штуки в месяц.

– Ладно, уговорил. Две.

– Ладно.

Хлопнули по рукам.

– Чего ты в отпуск-то? – отсчитывая деньги, спросил бухгалтер. – Вроде не сезон.

– Устал, – односложно ответил Леха.

– Устал… Сейчас самая работа – не бей лежачего.

– Устают по-разному, Эдик…

Бухгалтер внимательно посмотрел на него.

– Добавить тебе еще полштуки?

– Добавь.

Пробивались в вечернем небе габаритные огни самолета. Дремали пассажиры. По проходу, настойчиво предлагая воду и леденцы, шла длинноногая хозяйка салона.

Тома спала, положив Лехе голову на плечо, и в том, как невесомо прислонилась она к нему, во всей ее угловатой позе ощущались неуверенность и настороженность. Темно-фиолетовые облака лежали за окнами иллюминаторов.

Леха что-то записывал в блокнот, перечеркивал, записывал вновь. Мучительно тяжело давались слова.

«Душа обязана трудиться: и день и ночь, и день и ночь…»

Она и трудилась: с восьми утра до восьми вечера, промывая ненавистный золотой песок, стиралась, мылась, тайком пила водку, нарушая непреложный сухой закон, ложилась спать. И не могла растратить себя даже на письмо – потому как писать ей, в сущности, было некому.

И теперь ей было необходимо вернуть созерцание и покой с помощью таинственных неподвластных знаков, именуемых словами, и женщины, так неожиданно прибившейся к оскудевшему берегу.

Он вырвал исписанный листок, скомкал, бросил на пол. Повернулся к Томе и осторожно коснулся губами ее волос.

Она улыбнулась скованно.

Ресторан был закрыт на обед. В полумраке застилались чистые скатерти, расставлялись приборы и неизменные таблички «Стол заказан».

Леха постучал. За дверью возникло недовольное лицо швейцара.

– Не видишь: обед.

– Раю позови.

– Какую?

– Любую.

Лицо швейцара приобрело еще более кислый оттенок, но пошел – рискни, не позови официантку.

Показалась Рая. Немолодая, сдобная, жеманная.

– Здравствуй, Лешенька. Где пропадал?

– В командировке.

– Что это за командировки такие по полгода?

– Бывают и такие. Нам бы посидеть.

– Так обед.

– Ну придумай что-нибудь.

Рая на секунду задумалась, поднимая себе цену в глазах Тамары.

– Пойдемте.

Сидели в дальнем углу ресторана. За тяжелыми пыльными гардинами шумела улица Горького. Гремела кухня. Носила и носила заказы Рая.

– А почему мы не пришли вечером? – спросила Тома.

– О, вечером здесь такая свалка: пьяные актеры, мат, дым коромыслом. В общем, праздник жизни, к которому мы не имеем никакого отношения.

– А какое ты вообще имеешь отношение к Дому актера?

– Самое далекое. Когда-то закончил литературный институт. Написал три пьесы.

– Идут?

– Идут. Вот здесь, – он постучал пальцем по лбу. – Но зато как идут. Поставлены и разыграны мною до мельчайших мизансцен. Под занавес, конечно, шквал аплодисментов, особо слабонервные зрители рыдают, кричат «браво», вызывают автора.

– И ты выходишь…

– И я выхожу… Простой, доступный, в джинсах, свитере грубой вязки…

– А в твоей голове уже рождаются новые замыслы, ты весь охвачен ими, тебе претят эти аплодисменты, скорее бы домой, сесть за стол…

– Откуда ты знаешь? – удивился он.

– Я актриса. Правда, бывшая.

– Что значит бывшая?

– Бывшая, Леша, это когда все в прошлом… Закончила училище – вызвали в какой-то Заступинск, я не поехала. Показалась в один театр, в другой… Где-то не подошла внешне – я же не красотка, сама это знаю, – где-то надо было переспать – я не смогла. Со всех дел вышла замуж, уехала на Север. Вела народный театр. Один шахтер, молодой парень, как он играл Гамлета… Отыграли премьеру, собрались отметить, зашли в гримерку, а он… – Она отвернулась. – Повесился на батарее парового отопления. На столе записка: «Быть или не быть? Быть и давать стране угля».

Леха наполнил рюмку.

– Налей и мне, – попросила Тома.

Леха налил, поднял рюмку.

– Давай попробуем показаться в Москве. Все-таки есть какие-то знакомства.

– Давай, – безразлично согласилась она.

– Тебе что, все равно, что ли? – разозлился он.

– А тебе?

В раскрытое окно свежестью чистых облаков врывался первый мартовский дождь, сливался с темной рябью канала, смывал с улиц черные, изуродованные мусором снега…В комнате тяжелый застоявшийся запах табака, пыльная лепнина на потолке, колченогий заваленный бумагами стол, афиши чужих спектаклей, закрывающие выцветшие обои…

И они, не раздеваясь, на подоконнике – посередине такого противоречивого мира.

…Откуда приходит смятение души? Из мутного облака, пролившегося дождем.

Из так надоевшего и вдруг замолчавшего телефона или женщины, что была здесь только сейчас, ушла минуту назад и вот-вот должна вернуться, а ее все нет и нет.

Из так ровно и тщательно уложенного паркета, в котором все же нашлась одна щелочка, и в нее закатился нечаянно сброшенный со стола гривенник и торчит тусклым сиротливым боком. В комнате сумрачно, где-то за окном шумит бульдозер, и эта щель, и гривенник в ней, и почему-то хочется плакать, и все время гаснет сигарета.

Откуда приходит смятение души?

Из пары пустяков.

Стука поезда, за окнами которого в вечернем безмолвии видны белые северные горы, ложка дребезжит о чайный стакан и женщина через три купе от тебя в пустом, зябком плацкартном вагоне, закутавшись в одеяло, смотрит в окно уставшими глазами.

Из заправленного в машинку чистого листа, что так и останется чистым день, два, три, десять, напоминая тебе о скудности и нерастраченности души.

Из алюминиевой клетки с канарейками, которые суетно щебечут на плече однорукого солдата Отечественной войны и стоят десять рублей пара.

Откуда приходит смятение души?

Из долгих часов бессонницы, где ты, один на один с собою, совершаешь так много прекрасных дел, так бескорыстно прост и смел, так талантлив кажется завтрашний день. А завтра застает тебя врасплох и обезоруживает действительностью и обычным светом своих красок. Ты ешь яичницу, пьешь горячий кофе на салфеточке и думаешь о другом.

Откуда приходит смятение души?

Из того, что утро вечера мудренее.

Из того, что завтра будет иначе…

Слеза побежала по лицу. Она тронула его за рукав:

– Что ты?

– Не знаю… – Он достал из кармана пальто коньяк. – Допьем.

– Мы много пьем.

– Разве?

Тома подняла рюмку.

– Я не вправе вмешиваться в твою жизнь, но я прошу тебя: успокойся со мной. За это я выпью.

– Хорошо, что мы встретились, Тома…

– «Вот и встретились два одиночества…»

– Что?

– Песенка такая есть. «…Развели у дороги костер, а костру разгораться не хочется…»

– Слышал. Грустная песенка.

– Грустная. А как ты оказался на Севере?..

– Почему у вас новый паспорт? – заинтересовалась женщина в строгом костюме.

Она была еще молода, еще хороша собой, но так тщательно и добросовестно пыталась соответствовать занимаемой должности, была до такой степени околдована сводом законов и постановлений, что больше походила на механический циркуляр с непроницаемыми красивыми глазами.

– Потерял я старый по рассеянности, – Леха старался держаться непринужденно.

– По рассеянности или умышленно?

– Это что, допрос?

– Практически… Куда и кем устраиваетесь?

– В «Мосстрой-28». Сварщиком.

– Разведены? Холосты?

– Холост.

– Если разведены, укажите сразу. Узнаем – выпишем.

– Разве это имеет принципиальное значение?

– Безусловно. Если разведены, то при получении постоянной прописки можете снова зарегистрироваться, и таким образом будет на одного иногороднего больше. А на иногородних у нас лимит. Это понятно?

– Это понятно. А вы не допускаете мысли, что я просто могу предложить руку и сердце иногородней?

Тень человеческого промелькнула на лице женщины.

– Ну, это менее вероятно. – И прежним тоном: – Есть положение, молодой человек, на основании которого я задаю вопросы. Судимы?

Леха отрицательно и убежденно покачал головой.

– Вас пропишут на три месяца и за это время сделают запрос по прежнему месту жительства. Если вы окажетесь судимы – вас выпишут. Это однозначно.

– Почему? Разве судимые не имеют права жить в Москве?

– Разумеется. Это столица!